Эхо тайги
Шрифт:
– Как же, тять, надо бы с нашенскими мужиками потолковать…
– Ишь ты, какой храбрый стал. Вроде и серу теперь не жуешь. А? Нет, Семша, я ни с какой властью якшаться не стану и тебе закажу. Так-то вот. Мы сами по себе. Сколь их властей-то сменилось, а каку ты пользу имел? Отца пороли да в клоповнике гноили. Это одна власть. А при другой – у тебя из-под носу баба брата уволокла. Сиди уж, вояка. У нас работы по горло и недосуг властей делить. Ты был у старшинки на Богомдарованном, наладил обмен пашеницы на золото?
– Был.
– Ну и как? Поди, Кузька уж там промышлят?
–
– Тьфу ты, – зло сплюнул Устин, – и тут власть объявилась. Ну-ну, поживем – увидим.
7
Затихло село Притаежное. Хуторяне ушли ни с чем: не нашлось бандитов среди партизан. Бойцы отдыхали, завтра утром в поход.
Ночью Вавила, Вера и командиры решали, как быстрее перехватать карателей, где устроить засады. Ксюша была за хозяйку: варила картошку, наливала чай. Прислушивалась к разговорам.
– Это не тракт, а река. Тракты показаны черным, а река голубая. Вот тракт. – Вавила щепочкой вел по тонкой черной линии. – Вот тут сужение реки, скалы с обеих сторон… Настоящая западня.
– А если на баянкульский проселок?
– Опять ты на реку лезешь. Проселок вот: черточка, пропуск, и опять черточка.
– Черт их знает, – ругались командиры. – И кто эти карты напридумывал. Так куда же идти?
– А ежели на Черемушки?
– И правда. Тут же рукой подать…
– Сорок верст, товарищи. Это не шутка, – сказала Вера.
– Черт! А смотреть – совсем рядом.
– Картошка остынет. Ешьте, – угощала Ксюша.
– Погодь ты… Значит, не опередить нам Горева?…
Ксюша нечаянно зевнула. Очень хотелось спать. Сегодня выдался тревожный день. «И Ваня чего-то приболел… Постой! Лучшего места ищи – не найдешь!» Ксюша сказала вслух:
– Первый удар нужно делать в Самарецких щеках. К Черемушкам, Вавила, не надо. Возле развилки надо. Там к самой дороге подходит пихтач… Баянкульский тракт тоже надо сторожить. Это ежели они за золотом свернут. А дальше можно только на лыжах. С возами тут не пройдешь на Рогачево.
– Нам нельзя распыляться, Ксюша. А вот Самарецкие щеки – тут ты, пожалуй, права.
– Конешно, горевцам на возах – одна дорога: Саморецкие щеки им не миновать. Смотрите, мужики…
Ксюша называла деревни, заимки, а Вера быстро отыскивала их на карте и ставила жирные карандашные точки. Так постепенно вырисовывалась схема движения групп.
– Наши обозные пойдут по тракту, потом по реке к Саморекам. Засядут там. За скалами да за камнями наши полета бойцов сотни могут сдержать. А мне, Вавила, отбери самых легких на ногу. Я поведу их напрямик через Синюхин пыхтун. Тут, ежели скоро идти, мы их настигнем завтра. Ночь-то, они, поди, в Черемушках прогуляют, село богатое…
– И погонишь от Черемушек обратно, – перебил Игнат. – Правда твоя. Там такой крутик, што можно весь обоз снегом завалить. И я с Ксюхой, Вавила. Мы с ней как-то уж попривыкли по перевалам-то топать. А ежели дашь нам пулемет – мы им жарку поддадим.
– Так, так, Игнат, – радовалась Ксюша, – А вам, Вавила, вот тут ждать, на развилке, у пихтача. Некуда колчакам боле отступать. Впереди мы снежный
Рано утром партизаны еще готовили обоз, а из Притаежного уходили двадцать пять лыжников. Самых легких на ногу, самых выносливых. Впереди шла Ксюша, в дубленом полушубке, за спиной винтовка, на красном кушаке отцовский нож и солдатский подсумок с патронами. За ней – Ванюшка. Шел и напевал под нос о белой лебедушке, улетевшей в далекие страны. И казалось ему, лебедушка – это он, смотрит на синее поднебесье и собирает силы для дальней дороги. Он мысленно прощался с тайгой, с Рогачевым, с Притаежным. Еще несколько дней и крылья умчат его в далекий желанный город.
За Ванюшкой еще двадцать три лыжника. У могучего Игната на плече кавалерийский пулемет.
Вера с Вавилой смотрели вслед уходившим.
– Смотри, сколько притаеженцев провожают отряд. Вот уж правда, сила наша в народе.
– Вавила, а Яким, как в воду канул. Не нашли его посыльные в Притаежном.
– Черт с ним. Не о нем речь сейчас. Вера, на совете, мне показалось, ты обиделась на задание, которое предстоит тебе выполнить.
– Нет, не в моих правилах, Вавила, затаивать обиду. Через час я уйду через перевал в Рогачево. Но, если откровенно, то хотелось быть с бойцами в Самареках.
– И я этого очень хочу, но часть горевцев может бежать в Рогачево. Возможно, с ними будет и Горев. Надо помочь дяде Журе…
– Хватит об этом. Я свое дело знаю. До свидания, товарищ командир! Жду хороших вестей.
– Я тоже… Вера, обними мою Аннушку и передай вот это… – Вавила протянул мешочек. Смутился. Поспешно пожал руку своему комиссару и пошел прочь.
8
В Баянкуле пустынно. Ползут над самой землей серые, набухшие тучи. Подняться выше сил не хватает, и цепляются они за пихты, за скалы, за крыши домов и сыплют на землю хлопья снега.
Едва приподнимутся тучи и притихнет буран, сквозь серую пелену проступают темные пятна домов, мелькают огоньки в окнах и горьковатый пихтовый дым, смешавшись со снегом, плывет над притихшим рудником.
«Динь, динь», – робко разорвал тишину колокольчик и сразу же смолк.
Колокольчики в тайге – не прихоть кучера, вот, мол, какие мы, за версту слышно, как едем. В тайге колокольчик совершенно необходим. Снега глубоки, и, если съедутся где-нибудь в неудобном месте нос к носу две гусевки, кому-то надо освобождать дорогу: распрягать лошадей, лезть но уши в снег, опрокидывать в снег кошеву и пропускать встречную. А кому охота распрягать лошадей на морозе?
То ли дело, когда под дугой колокольцы да с подбором. Сажен за сто услышит встречный кучер их звон: ага, сам Ваницкий едет, его набор. Поищет место, где удобней разъехаться, где снег помельче, попридержит гусевку, загодя свернет с дороги и подождет, пока гусевка господина Ваницкого не промчится мимо.
Ну, а если впереди раздается звон поповского колокольчика, так приставский кучер, к примеру, и бровью не поведет: распустит бич-змею, огреет лошадей, и дуй не стой. Пролетит в клубах снега мимо поповских саней. Колокольцы на таежной дороге нужны так же, как топор, запасная веревка, лопата.