Эхо тайги
Шрифт:
Когда Ванюшка проснулся, Ксюша чуть слышно спросила:
– Ваня, о чем ты грезишь. Я хочу знать, што у тебя на сердце.
– Отродясь не бывало так хорошо.
– И мне хорошо. Родной мой, такое б тебе сказала, какое никто, никогда, никому не сказывал, да слов не знаю таких. А ведь они есть, такие слова. Новая жизнь начинается, Ваня. Колчаков мы прогоним и заживем, как не снилось.
Виделась просторная изба. Пол крашеный, как у Кузьмы. По лавкам – сарынь, и все с книжками. А учит их Егоров Петюшка… То сотни плугов идут один за другим… То сразу все жнут…
Ванюшка молчал. Он тоже видел иную жизнь,
.Когда на востоке обозначилась белая полоска, Ксюша решительно поднялась.
– Вставай, идем.
– Куда?
– К нам в отряд. Я же сказала, никуда не пущу тебя. Никуда. Мы будем в отряде, как муж и жена. Навсегда. Или не согласен?
– Што ты? Да я об этом только и грезил… Надо б домой зайти, одежонку взять.
– Разве можно сейчас в село? Надевай шинель и пойдем. Прямо в отряд. Ваня, родной мой, да как же раньше-то жили в одном селе, в одном доме и… не любились. А седня!… Боже, вот она жизнь, вот оно счастье!
8
Начальник тыла генерал Мотковский докладывал Колчаку:
– По последним неполным данным, численный состав так называемых партизан от Урала до Тихого океана достиг ста пятидесяти – ста девяноста тысяч человек. Численность некоторых наиболее крупных соединений достигает десятков тысяч человек, Таковы группировка Мамонтова-Громова в Кулундинской степи, Горно-Алтайская Третьяка, Ачинск-Минусинская Кравченко и Щетинкина, Забайкальская Журавлева.
Мы отмобилизовали все, что возможно. На нашей стороне, кроме русских частей, действуют чехословаков пятьдесят пять тысяч, сербов – четыре, поляков – четырнадцать, итальянцев – две, англичан около двух, французов около тысячи человек. Кроме того, мы и атамана Семенова отозвали с фронта и двинули против красных банд наиболее боеспособные войска.
Мы передали союзникам для покрытия их расходов концессии на многие предприятия Сибири и значительную часть золотого запаса, вывезенного в свое время из Казани.
Генерал Мотковский заглянул в бумажку.
– Англии передано две тысячи восемьсот восемьдесят три пуда золота, Японии – две тысячи шестьсот семьдесят два пуда, Америке – две тысячи сто восемьдесят пудов, Франции – тысяча сто двадцать пять пудов…
Колчак медленно ходил по просторному кабинету. Высокий. Худой. В строгой форме адмирала русского флота.
Генерал Мотковский продолжал доклад:
– У союзников сейчас сложная внутренняя обстановка, и на большую помощь войсками рассчитывать трудно, хотя оружие, боеприпасы и снаряжение продолжают поступать регулярно. Но всех этих усилий недостаточно для ликвидации красных банд.
Колчак повернулся к Мотковскому и встал, заложив руки за спину, расставив ноги, как обычно стоял на мостике боевых кораблей.
– Пишите, генерал, приказ. Для резкого усиления войск, действующих против повстанческих банд, приказываю:
Параграф первый. Непосредственное командование войсками, действующими против повстанческих банд, возложить на начальника тыла генерала Мотковского.
Параграф второй. Для командования частями, непосредственно занятыми действиями против повстанческих банд, направить в распоряжение генерала Мотковского, генерала Бржезовского, генерала Евтина… передать в распоряжение генерала Мотковского дополнительно три бронепоезда…
Закончив
– Теперь разрешите сказать вам чисто по-дружески. От ваших успехов в тылу зависит очень и очень многое. Не сочтите ваше назначение за обиду. Отнюдь. Это, если хотите, акт величайшего к вам доверия.
– Я так и понял. Благодарю.
– Да поможет вам бог!
9
В окно землянки заглянул рассвет и разбудил Ксюшу. Не хотелось вставать. Под боком у Ванюшки уютно. Он тихо посапывал, точно младенец. А у Ксюши на душе тревога: как объяснить Вавиле, Вере и всем остальным приход Ванюшки в отряд? Как рассказать о бабьей слабости, что дважды ставила под угрозу не только ее жизнь, но и жизнь отряда?
От этой мысли даже дыхание перехватило…
…Пришли они с Ванюшкой в отряд поздно ночью. На подходе к лагерю их остановил Федор, Поначалу обрадовался приходу Ксюши, а приглядевшись, спросил:
– Кто это с тобой?
– Ваня… Иван Рогачев. Он со мной…
– Ксюха, я должен проводить вас до Вавилы. Не серчай.
Пока шли до лагеря, Федор молчал. Только когда их окликали в темноте, он отвечал «свои» и шел молча дальше.
– Вот што, Ксюха, не след будить Вавилу – допоздна рядили и судили: где тебя искать, да кого на выручку посылать, Утресь поговорим, – и ушел в темноту.
Ксюша неслышно скользнула с постели. Заботливо прикрыла Ванюшку шинелью.
– Желанный мой, у бога выпрошенный, живинушка ты моя ненаглядная,- шептали губы, а непослушные пальцы тянули на плечи сползшие рукава холщовой рубахи, завязывали тесемки у ворота. Ксюша надела кофту, сарафан, ичиги и выскользнула на улицу.
Утро как бы не сменяло ночь, а подкрадывалось к ней, сторожко, как крадется терпеливая кошка к разнежившейся синице. Вначале чуть посветлела полоска неба на юго-востоке. Затем начала розоветь. Зарозовели вершина Каратау и нижние кромки обрывков туч, что толпой теснились у горизонта. Там, наверху, уже все пылало, а в долине еще полумрак. Серые струйки тумана лениво пробирались между стволами деревьев. За ними тянулись тонкие синеватые нити рассвета. Скрипнул в последний раз коростель, и умолк. На самой макушке высокого кедра закричала кедровка. Из прибрежных кустов радостной песней ей ответила крошка-тиньковка.
Начинался день.
– Дивно-то как! – Ксюша оглянулась. И вздрогнула, и обрадовалась одновременно. «Это хорошо, што она первая…» На тропинке стояла Вера. Щеки ее разрумянились, – видно умылась только что. Она с радостью смотрела на Ксюшу.
– Пришла? Когда? – обняла, закружила. – Ксюша, родная, как хорошо, что ты вернулась…
Ксюша чуть отстранилась от подруги.
– Пойдем на речку, мне рассказать тебе нужно… А где Вавила?
И не дожидаясь ответа, быстро пошла к Ральджерасу.