Эхо тайги
Шрифт:
– Закрывай дверь, морозно, – крикнула Лушка. Даже окрик понравился Вавиле. Быстро прикрыв за собой дверь, сбросив на лавку полушубок, шапку, – он занял половину избы. Шагнув вперед. Вавила поймал за руку жену. Она не успела и ойкнуть, как он подхватил ее на руки и поднял к самому потолку.
– Добрый день, Утишна!
У Лушки дух захватило и от объятий мужа, и от ласковой – «Утишны». Давно, еще при первой встрече, Вавила спросил у Лушки, как ее зовут, «Зовут Зовуткой, величают Уткой»,- ответила тогда Лушка. «Значит, Зовутка Утишна»,- рассмеялся
– Задушишь… Уф-ф… зацелуешь до смерти… Ой, разошелся… с чего это ты?
Вавила держал Лушку у груди, как держат ребенка, зарывался лицом в ее волосы, шею, целовал и шептал:
– С того, что ты у меня самая хорошая… Самая красивая… Самая дорогая.
– И ты только сегодня заметил, – отбивалась Лушка. – Пусти…
– Заметил давно, но боялся сказать. А сегодня… Уф-ф, такие ты щи сварила… так пахнут.
– А вот и обманулся. Не успела я щей сварить. Даже картошки еще не начистила.
– Тогда это чай такой духовитый,
– И чай не скипел, – глаза Лушки искрились от счастья. Нежная, отзывчивая, она замирала в руках Вавилы. Но где-то глубоко-глубоко темным пятнышком шевелилась мысль: «С чего он сегодня такой?»
И чай готов. И щи Лушка сварила еще утром. Теперь ей очень хотелось, чтоб полузабытые игры первых дней их знакомства, веселость Вавилы, продолжались как можно дольше.
– И хлеба-то нонче нет. Что? Небось и целовать перестал? Хлеб-то нужнее Лушки?
– Хлеба нет? Да мне и не надо, я просто-напросто съем тебя, – и защелкал зубами. Из угла донесся громкий крик:
– Папа…
– О! В избе еще кто-то есть! Кто бы это мог быть?
Поставив Лушку на ноги и, обнимая одной рукой ее плечи, Вавила подвел жену к топчану, где тараща большие голубые глаза, тянула к отцу руки Аннушка.
– Папа…
– Идем, дочь, обедать. Мамка наша темнит, будто еще и картошки не чистила. Мы с тобой сейчас сами поищем еду. Ты у меня должна знать, где что лежит. – Расшалился Вавила и, держа Аннушку на руках, заглянул под топчан, в сундучок, под лавку. Лушка ходила следом и, хлопая себя по бокам, закатывалась счастливым смехом.
– Осторожней, медведь. Меня тискаешь – кости хрустят, а это дитя.
– Выдумывает твоя мама, Аннушка, косточки у нее до единой целы, а обед нам с тобой надо найти. – И тут, будто бы неожиданно, увидел на печурке чугун. – Ба, Аннушка, щи. Да какие вкусные. Кто их сварил?
Вавила подбрасывал дочку, а Лушка собирала на стол и счастливо смеялась. «Такая бы жизнь да каждый день. Последние дни ходил мрачный, а сегодня как заново родился. С чего бы? Хорошие вести?» Почувствовала досаду: «Почему со мной не поделится? – досада росла, и уже острая ревность резанула грудь: – Что я ему не товарищ, а только баба?»
Собрала ужин, села напротив, уперла в подбородок кулаки.
– Наигрался? А сказать ничего не хочешь? Что, не товарищ
Знала, что укоряет несправедливо, что любит её Вавила, но остановиться не могла. Все новые обиды всплывали в памяти – а мало ли их бывает в совместной жизни. Кое-как овладев собой, спросила с дрожью в голосе:
– А про нас с дочерью подумал?
– Конечно, подумал… Послушай, Луша. Третьего дня из села Притаежного пришел наш связной и сообщил: нагрянули горевцы. Взыскивают царские недоимки, и рекрутов Колчак дивно набирает. Надо помешать им увести из села коров, лошадей, увезти зерно. Этим мы нанесем удар Колчаку и приобретем в деревнях друзей. Мы решили уходить, как только с прииска Верхнего придут дружинники Федора. А на Богомдарованном присоединится отряд Журы. Может быть, утром уйдем…
– Без меня?
– Лушенька, мы идем на бой, а у нас дочь…
– Аннушка не твоя забота, я ее телом своим обогрею. Когда ты с Богомдарованного на степь уходил, я богу молилась, говорила: спасибо, что осчастливил меня, подарив мне Вавилу. Пусть не жена я ему. Но за те счастливые дни, что я прожила с ним, буду до смерти благодарна. Не ровня я ему. По всем статьям не ровня. И пусть он бросит меня – все одно буду ему благодарна. Но с тех пор время дивно прошло. Ты умнее меня… Признаю. Но и я стала тебе не только женой, а и товарищем… – Лушка глотала подступившие слезы, подавляла комок глубокой обиды. – Мы с тобой одной думкой жили. Одной мечтой. Или я обманулась? Разные были думки? – затормошила Вавилу за плечо, добиваясь ответа.
Вавила пытался объяснить:
– Мы ж еще не знаем, как удастся задуманное, как нас примут крестьяне, будет ли крыша над головой. Как прояснит – тотчас же сообщу. Вот тебе честное слово.
– Оттого, что я буду с вами, хуже не примут.
Давно наступила ночь. Аннушка мирно спала. Маленькую избу еще высвечивала коптилка-жировичок. Лушка все не могла найти себе места. Чем больше думала, тем сильнее распаляла обиду, тем сильнее дрожали губы.
«Неужто не понимает, что не могу я без него остаться! Часа одного не могу. А если у него другая? Неделю назад получил же от кого-то письмо и не показал…»
Наклонилась к печурке, чтобы спрятать лицо и искоса наблюдать за Вавилой. Она примолкла, и Вавила подумал, что все улажено. Сидел, подшивал валенок и мурлыкал песню о диких степях Забайкалья. Спокойствие Вавилы показалось наигранным, и еще более утвердило Лушку в ее подозрении. Есть люди, к которым редко приходят шальные мысли, но уж если они пришли, то засядут накрепко. Лушка пыталась даже уверить себя, все ее подозрения налетная чушь. Но чем больше уверяла, тем более утверждалась в обратном. «Получил же письмо от кого-то и скрыл. И почему бы не быть какой-то другой? Что я лучше всех? Но скажи ты прямо. Не томи. Не обманывай».