Эхо Севера
Шрифт:
– Клянусь, господин Волк, что я никогда не зажгу лампу и не стану смотреть на тебя среди ночи.
– Благодарю тебя, госпожа Эхо, – волк кивнул белой мордой, отвел глаза, а затем и сам отошел в сторону. – Пока ты будешь переодеваться, я отвернусь. А ты, когда ляжешь, сама сможешь задуть лампу.
Обо всем этом волк говорил так, словно речь шла о какой-то самой обычной вещи, а мое обещание было чем-то само собой разумеющимся. Несколько секунд я все еще оставалась на коленях, боролась с охватившим меня гневом, но потом поднялась и начала возиться с завязками
– Ты переоделась? – спросил волк, не оборачиваясь.
Мой гнев сменился горечью, и я ответила, натянув свое одеяло до самого подбородка.
– Да.
Волк обогнул кровать и лег по другую от меня сторону прямо на полу, возле шкафа. Открыл один глаз, взглянул им на меня и спросил:
– Ты не забудешь про свое обещание?
Тут у меня в голове закрутились обрывки из нашего разговора.
«А что происходит в полночь?»
«Сдерживающая магия ослабевает, и дом становится неуправляемым».
А не значит ли это, что и волк при этом становится неуправляемым? И что произойдет, когда я потушу лампу? А что случится, если я вновь зажгу ее?
– Не забуду, – буркнула я и поскорее задула лампу, опасаясь, что передумаю, если буду медлить.
Спальня погрузилась в темноту. Я лежала с открытыми глазами, всеми нервами ощущая близкое присутствие волка. Слышала, как он шуршит, возится, царапает когтями, устраиваясь удобнее.
«Дом похож на дикого зверя, которого приручили. Иногда он бывает безопасен, иногда нет».
Мои шрамы заныли при мысли о той давней боли, и я беспокойно заерзала в постели. Что должно удержать волка от того, чтобы прыгнуть на кровать и загрызть меня в темноте?
«Помни о том, что он дикий, и оставайся настороже».
А может это сама тьма и держит волка в узде? Что, если именно она сохраняет в себе какие-то остатки магической силы? Тогда понятно, почему волк должен оставаться на ночь в этой комнате, а я не должна зажигать лампу.
Дыхание волка стало ровным, глубоким – он уснул. А вот ко мне сон никак не шел. Я не могла перестать думать о моем отце, о ненависти во взгляде Донии, о рассыпавшемся в прах письме из университета. О той минуте в лесу, когда волк впервые заговорил со мной. Все, что произошло со мной после этого, казалось просто невероятным – может быть, я все-таки действительно замерзла тогда до смерти в сугробе?
Но подушка у меня под щекой была такой мягкой, одеяло теплым, а дыхание волка таким убаюкивающим…
А как там отец? С ним все хорошо? Добрался он до дома тогда?
Часть души болела за него, заставляла плакать в подушку, ненавидя себя за то, что я бросила его тогда в лесу. Но вторая – большая – часть меня об этом не жалела. Да, я оставила отца, но вместе с этим оставила и Донию, и презирающих меня жителей городка, и все-все-все, что оковами лежало
А потом я все-таки уснула.
Я внезапно проснулась в темноте в насквозь промокшей от пота сорочке. Кто-то ломился в дверь спальни, пытаясь войти, и ревел в коридоре. На меня накатывали волны жара, как от печки. Я инстинктивно потянулась к лампе, затем вспомнила про свое клятвенное обещание и отдернула руку.
– Волк, – позвала я, тщетно пытаясь рассмотреть его на полу. – Волк!
– Эхо? – каким-то странным – ото сна, наверное, – голосом откликнулся он.
– Там кто-то есть.
В дверь что-то ударило, взвыл ветер. Затем раздался высокий жуткий смех, от которого, казалось, заходила ходуном вся комната.
– Волк?
– Все в порядке, Эхо. Здесь нам ничего не грозит.
Волк должен был уже полностью проснуться, однако его странный акцент при этом не исчез.
Раздался новый, настойчивый и громкий стук в дверь. Он становился все громче, смешиваясь с ревом какого-то неизвестного, но явно огромного и злобного зверя.
– Ничего не делай, – предупредил меня волк. – Ничего не делай, все само кончится.
Я дрожала, сидя в постели с натянутым до самого подбородка одеялом. Под сорочкой тикали часы с компасом, которые я никогда не снимала. По коридору разлетелся смех, зашептали голоса на незнакомом мне языке. Было страшно. Хотелось, чтобы в комнате стало хотя бы немного светлей, и я невольно вновь потянулась к стоявшей на прикроватном столике лампе.
– Оно сюда прорвется, – прошептала я. – Прорвется и уничтожит нас.
– Нет, мы в безопасности до тех пор, пока не откроем дверь. Или пока ты не зажжешь лампу. Она… Она искушает тебя. Проверяет на прочность.
– Она – это кто?
– Сила леса. Сила, скрепляющая этот дом.
Вся комната вновь задрожала, когда что-то ударило в дверь с такой силой, словно кто-то таранил ее вырванным из земли стволом дерева.
– Не думай об этом. Отвлекись. Огонь не может причинить тебе вреда. Она не сможет причинить тебе вреда.
Я вцепилась пальцами в край одеяла. Новый удар, и дверь оглушительно затрещала. Жар усилился, обжигал мою кожу. Меня трясло. Я думала, что разорвусь на части.
– Расскажи мне о своем отце, – неожиданно попросил волк.
– Что?
БАБАХ! – новый удар в дверь.
– О своем отце, – волку приходилось кричать, чтобы перекрыть вой налетевшего ветра.
– Он хороший и добрый, – ответила я, еще сильнее стискивая своими пальцами матрас. – Даже со мной. Особенно со мной.
– А почему ему не быть добрым с тобой?
– Потому что я… такая.
– Какая такая?
– Я чудовище!
– Неправда, ты не чудовище!
Вокруг нас завывал, кружился ветер. Теперь я хваталась уже за каркас кровати. Меня трясло.