Эгоист
Шрифт:
Ради неё я готов был даже нетрезвым сесть за руль.
Девушка утвердительно кивнула и потянулась к моим губам, хотя от меня пахло далеко не фиалками, при этом даже не поморщившись. И я вполне себе оценил это действие.
— Когда протрезвею, позову тебя замуж, — пробормотал я, нехотя выпуская её из своих рук.
Ксюша закатила глаза.
— Вообще-то, я никогда не делаю исключений, но ради тебя, так и быть, завтра сделаю вид, что ничего подобного не слышала, — печально улыбнулась она и направилась к выходу.
— Оставь на себе мою футболку, — крикнул я вслед.
Тот
Повернувшись, я наткнулся на скептический взгляд парней.
— Меня одного блевать тянет? — спросил Лёха.
— Пожалуй, меня тоже немного, — поддакнул Макс.
Я накатил очередную порцию обжигающей жидкости, из-за которой частично утратил способность связно мыслить, и только поэтому не заехал обоим по морде.
Голова пошла кругом, и я завалился боком на диван. Не знаю, сколько так провалялся — в пьяном угаре время идёт несколько иначе — но чья-то рука упорно начала тормошить меня за плечо.
— Эй, ты живой? — спросил Костян.
Свою упитую тушку я поднял в вертикальное положение чисто на автомате.
— Вроде, но мозг уже не функционирует, — вяло ответил другу.
Сфокусировав взгляд, я уставился на Егора, который пытался раскочегарить Лёху.
— Вставай, Лёха, там Макс ещё водки принёс, — последовала от него команда.
Лёха наугад махнул рукой.
— Бля, отъебись от меня, мне так плохо, я ща вымру…
Я хмыкнул, Костян громко заржал. С горем пополам Егору удалось вернуть Лёху в строй, и вот мы снова тянем из бутылок жидкость, на этот раз янтарного цвета.
Костян нетвёрдой походкой заковылял к камину, расположившему у стены напротив, и, стянув с полки большую ракушку, приложил её к уху.
— Кажется, работает. — Он вернулся обратно, плюхнулся на диван и протянул ракушку Лёхе. — Послушай море.
Тот хмуро уставился на протянутую руку.
— Я не собираюсь брать грёбаную ракушку, чтобы услышать океан. Если он хочет мне что-то сказать, пусть говорит в лицо, воды кусок!
Переглянувшись, мы с парнями заржали.
— Знаешь, кому-то достались глаза от мамы, нос от папы, брови от бабушки, — философски протянул я, почувствовав, что трезвею. — А тебе досталась кора головного мозга от дуба…
Парни вновь заржали и потянулись к последним уцелевшим бутылкам…
В этот раз пробуждение не было таким болезненным и провальным на память, как обычно. Вероятно, сказалось то, что под вечер я начал трезветь, осознанно сделав выбор не в пользу «горючего». Однако распахивать глаза под полуденное солнце всё равно было несколько болезненно.
Повертев головой, я тут же насчитал четверых собутыльников, двое из которых — Егор и Лёха — отключились прямо за столом, Костян дрых на противоположном от меня подлокотнике дивана, а Макс свернулся калачиком на бильярдном столе. От удивления мои брови взлетели вверх: додумался же выбрать место для сна…
Я пихнул ногой Костяна в бок, отчего тот протестующе заскулил и продолжил спать дальше. Покачав головой, я принялся тормошить остальных. По итогу в себя неохотно
— Там хоть текстуры прогрузились? — Его голос напоминал скрип несмазанной телеги.
— Пробелов вроде не видно, — хмыкнул я в ответ.
Макс тяжко вздохнул и героически разлепил веки, щурясь от чересчур яркого, по его мнению, света.
Мы оба одновременно привыкали к освещению в полном молчании. Это было абсолютно нормально для меня и совершенно нехарактерно для Макса: в любой компании и ситуации он был тем самым человеком, заткнуть которого просто нереально.
А вот его молчание было поводом для тревоги. Если собака не ест, значит, с ней что-то не так, поэтому…
— В чём дело? — спросил я.
Макс бросил на меня мимолётный хмурый взгляд и отвёл глаза.
— Впервые в жизни после такого количества бухла мне не стало легче, — признался друг.
Вдоль позвоночника неспешной трусцой пробежал холодок, поднимая волосы на загривке и руках: когда я чувствовал непреодолимое желание сдохнуть, парни были тем самым спасательным кругом, который удерживал меня над поверхностью воды, не давая утонуть. А вот когда хандрить начинали все вместе, впору было запускать сигнальную ракетницу, призывая невидимые силы на помощь.
Три года назад мы, не сговариваясь, похоронили неприятные воспоминания, от которых поначалу не спалось по ночам, и стали жить дальше, наивно надеясь на то, что прошлое больше никогда не постучится в наши двери. Но у него, как и у будущего, тоже паршиво с чувством юмора.
Как бы мне хотелось, чтобы из-за угла выскочил какой-нибудь горе-шутник и с диким смехом выкрикнул фразу «С первым апреля!». Ради этого я даже был готов наплевать на то, что на дворе уже середина ноября.
— После него никогда не становится легче, — уверил я Макса. — Это всё грёбаное самовнушение.
Друг невесело хмыкнул.
— Не могу согласиться. Если напиваться до беспамятства, то это очень даже работает. Вот только… — Макс на секунду запнулся, словно решая, продолжать ли дальше. — Знаешь, первые полгода после номера, который отколол твой братец, я с трудом мог смотреть в твою сторону.
От такого заявления я знатно прифигел.
— Это с какого перепугу?
Друг болезненно поморщился.
— Вы с ним похожи как две капли воды. И как бы я ни старался, не мог не видеть в тебе его отражение. Я каждый долбанный день убеждал себя в том, что ты — не он, но психосоматика — тонкая материя. Когда я сутками пахал, чтобы помочь родителям, лишние мысли с лёгкостью уходили на второй план, а в свободное время я беспросветно бухал, пытаясь изгнать из памяти физиономию Никиты. Я даже начал спаивать тебя во время наших совместных вылазок, чтобы ты не заметил моего… хм… неприязненного взгляда. Неприязнь я по итогу поборол, а вот привычка осталась… После я, конечно, перестал видеть его на каждом углу и в твоём лице в частности, но вот ты произносишь его имя, и четыре года работы над собой летят коту под хвост. Только сейчас я понимаю, что ничего на самом деле в себе не исправил, и даже целой тонне бухла не под силу извлечь из головы воспоминания, выжженные калёным железом.