Его
Шрифт:
Если бы я мог оставить свою тень где-нибудь и никогда её не видеть, я бы это сделал.
Моя тень. Эта прокрадывающаяся тьма, которая прикрывает собой всё яркое или хорошее до тех пор, пока не остаётся ничего, кроме единственной вещи: того, что удовлетворит и отгонит её. Она начинает переполнять меня, и тогда я вижу только зло. А когда я убиваю, она отступает.
Я не сумасшедший. Я не шизофреник. Дело не в раздвоении личности или какой-то подобной нелепости. Я не отрицаю ответственности. Мои преступления принадлежат мне, и это я владею ножом. Мой желудок
Нет, тень — это то, что я ношу как плащ, и она растягивается подобно плащу, тяжелеет с каждым шагом, пока не становится нестерпимой. Вот тогда-то я убиваю. Я убиваю. Я. Не тень. И всё же не будь её, мне бы не потребовалось избавление, которое дарует убийство.
Венди удалось пришить тень Питера обратно с помощью нитки и иголки. Могу ли я допустить мысль, что она отрезала её от меня лезвием?
Кэт.
Когда я проснулась, в комнате было темно. Небо за окном было серым, свет проникал по краям штор. Мне хотелось выглянуть на улицу, взглянуть на деревья в полутьме. Лёжа вполоборота на боку, я слегка потянула за ремень, прежде чем осознала, что всё ещё нахожусь в плену. Узел по-прежнему крепко стискивал моё запястье.
Рядом со мной ворочался Габриель. Он уснул, лёжа на спине, оставив меня на долгие часы пялиться в потолок, до тех пор, пока я и сама в итоге не уплыла в беспокойный сон. Сейчас же именно он спал беспокойным сном. Он снова дёрнулся и застонал, одеяло свалялось на его талии, тело скрутилось.
Пот пропитал переднюю часть его футболки, полукруг прозрачной влажной ткани цеплялся за его скульптурную грудь. Его брови были сведены на лбу, выражая такую боль, что мне стало не по себе от вида того, как он корчится. Обе стороны рта в гримасе опустились вниз. Из уголков глаз сочились слёзы, смешиваясь с потом, стекающим по вискам.
Убийца. Похититель. Мучитель. Но, когда метался рядом и снова и снова стонал во сне, он выглядел как ребёнок, который боится темноты.
Он снова перевернулся, и с его губ сорвался всхлип. Он пробормотал что-то нечленораздельное. А следом то, что я сумела расслышать: шёпот, такой горестный, едва ли не разбивший мне сердце.
— Котёнок, — шепнул он и вновь застонал.
Моя рука была туго натянута, но я сумела дотянуться до него пальцами, когда он повернул голову. Я коснулась пряди его волос, поглаживая ту вытянутыми пальцами.
Он перестал стонать. Застыв в неудобной позе, я продолжала гладить его пальцами по голове. Ногтями пробежалась по его волосам, отодвигая в сторону тёмный беспорядок. Его губы шевелились, но теперь с них срывались не слова, а всего лишь безмолвные интонации.
Затем он перевернулся на другой бок, перебрасывая руку через меня и подтягивая меня ближе, как если бы я была подушкой или детской плюшевой игрушкой. Его влажная от пота голова покоилась на моём плече. Его колено расположилось на моём бедре. Вес его был столь реальным, столь до невозможности человеческим.
Был
Я склонила голову и нежно поцеловала его в лоб. Горячую кожу, бывшую всё ещё влажной от пота.
— Спи, — прошептала я, и он повиновался.
Глава 17.
Гейб.
На следующее утро я принёс ей завтрак в постель. Её глаза были мутными: видимо, ей не удалось хорошенько поспать. Жаль.
— Почему бы тебе меня не развязать? — спросила она, когда я предложил ей кусочек печенья, намазанный маслом.
— Мне нужно уйти, — ответил я. — А я не могу предоставлять тебе такую свободу, когда ухожу из дома.
— Куда уйти? — она не ела, и я был немного раздражён.
— Наружу.
Тень вернулась. Вернулась в ночь после стольких дней изгнания. Я понимал, что мне нужно найти новую жертву. Не убивать тут же, но уже скоро.
Предметом моих исследований стал мужчина. Политик, который всюду наслаждался пороками и избивал свою жену. Он спал со своей практиканткой: с девочкой четырнадцати лет. Как-то раз, когда я там находился, увидел, как она выходит из здания, — её волосы были спутанными, а глаза покрасневшими от слёз. Я видел, как он разговаривал с ней на парковке, как он угрожал ей, нагнув над капотом своего Лексуса. Это воспоминание вынуждало меня дрожать от ужаса.
Да. Вот что помогло бы. Вот что отогнало бы тень. Убийство дважды в месяц — послабление, но я заслужил его из-за того, что мне пришлось справляться с такой нервотрёпкой. Вот чем она была: моим питомцем, крохотной нервотрёпкой. Я закинул в рот печенье и начал жевать. Жевал, жевал и проглотил.
— Что тебе снилось прошлой ночью? — поинтересовалась она.
Её плечи даже под путами были расслабленными, а губы розовыми и соблазнительными.
— Ничего, — произнёс я.
— Тебе что-то снилось. Ты говорил во сне.
— Не помню.
— Это был кошмар?
Мои глаза молниеносно вернулись к ней. Смышлёной, вот какой она себя считала. Да она и была смышлёной, но недостаточно. Я не знал, что она слышала. Вопли мужчины, которого я убивал во сне? Плач моей матери?
— Нет, — ответил я.
— Что случилось с твоей матерью?
Это было простое любопытство, ничего более. Я мог бы рассказать. Она подталкивала меня, пытаясь лучше меня понять.
«Но там нечего понимать, маленький котёнок. Копни глубже, и ты увидишь тьму».
Я швырнул оставшийся кусочек печенья обратно в тарелку.
— Прощай, — сказал я и поднялся на ноги, прежде чем успел бы разозлиться ещё больше.
Тень уже подползала ближе, расчищая себе путь обратно.
Кэт.