Его и ее

Фини Элис

Кто-то стучит в стекло, и я подпрыгиваю. Поднимаю глаза, думая, что у моей машины стоит Ричард, но это Джек в образе сыщика с крайне недовольным выражением на лице. Судя по его лицу, он злится на меня так, как злился в последний раз, когда мы виделись. Я выхожу из машины и улыбаюсь, когда Джек оглядывается через плечо и проверяет, не наблюдают ли за нами. Он всегда страдал легкой паранойей. Он стоит так близко, что я чувствую, как от него пахнет затхлым табаком. Это меня удивляет – я думала, он бросил.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– Я на работе. Мне тоже

приятно тебя видеть.

– С каких это пор «Би-би-си» посылает ведущих освещать вот такие истории?

Я регулярно внушаю себе, что мне все равно, что этот человек думает обо мне, но пока не хочу говорить ему, что больше не веду программу. Я никому не хочу это говорить.

– Все непросто, – отвечаю я.

– С тобой всегда так. Что ты знаешь и почему задала тот последний вопрос после пресс-конференции?

– А почему ты на него не ответил?

– Не играй со мной в прятки, Анна. У меня не то настроение.

– Ты никогда не был жаворонком.

– Я серьезно. Почему ты задала тот вопрос?

– Значит, это правда? Во рту жертвы что-то было?

– Расскажи мне, что, по-твоему, тебе известно.

– Ты знаешь, что я не могу. Я всегда защищаю свои источники.

Он приближается ко мне еще на шаг; теперь он слишком близко.

– Если ты своими действиями поставишь под угрозу это расследование, я отнесусь к тебе так, как к любому постороннему человеку. Это место совершения убийства, а не Даунинг-стрит или премьера фильма с красной ковровой дорожкой.

– Значит, это убийство.

Его щеки слегка краснеют, когда он понимает, что совершил ошибку.

– Умерла женщина, которую мы оба знали, прояви хоть какое-то уважение, – шепчет он.

– Женщина, которую мы оба знали?

Он так пристально смотрит на меня, словно подумал, что мне, возможно, это уже известно.

– Кто? – спрашиваю я.

– Не имеет значения.

– Кто? – снова спрашиваю я.

– Думаю, тебе лучше не освещать эту историю.

– Почему? Ты только что сказал, что мы оба ее знали, так что, может быть, тебе не стоит вести следствие.

– Я вынужден.

– Не сомневаюсь. А теперь убегай, как ты всегда делаешь.

Он делает несколько шагов, затем поворачивает назад и подходит так близко, что его лицо оказывается прямо перед моим.

– Не надо вести себя как сука каждый раз, когда мы видимся. Тебе это не идет.

Его слова меня немного ранят. Больше, чем мне хотелось бы признаться, даже самой себе.

Джек уходит, а я надеваю на свое лицо улыбку и не снимаю ее, пока он полностью не скрывается из вида. Затем происходит нечто странное и неожиданное: я плачу. Мне отвратительно, что он все еще способен вывести меня из себя, и я презираю себя за то, что позволяю ему это делать.

Припаркованную рядом машину открывают пультом, и этот звук пугает меня.

– Извини, что помешал.

Ричард открывает багажник и осторожно кладет туда камеру. Я вытираю под глазами тыльной стороной ладони, и влажные кусочки туши оставляют пятна у меня на пальцах.

– Ты в порядке? – спрашивает он. Я киваю, и он, к счастью, истолковывает мое молчание как признак того, что я не хочу об этом говорить. – Мы должны что-то смонтировать

к обеду? Если да, нам надо продолжить…

– Нет, им ничего не надо, пока не будет развития событий, – говорю я.

– Понятно. Тогда едем обратно в Лондон?

– Пока нет. Здесь есть кое-что еще, я просто знаю это. Хочу переговорить кое с кем в городе с глазу на глаз; твоя камера только напугает их. Я возьму свою машину. По дороге есть симпатичный паб, называется «Белый олень», они подают шикарный завтрак круглые сутки. Давай встретимся там немного позже.

– Ладно, – медленно произносит он, словно тянет время, подбирая следующие слова. – Ты ведь сказала, что встречала того сыщика раньше. У вас с ним что-то было?

– Почему? Ты ревнуешь?

– Я прав?

– Пожалуй, ты не ошибся. Джек – мой бывший муж.

Он

Вторник 09.30

Моя бывшая жена знает больше, чем делает вид.

Не понимаю, как, но, прожив с женщиной пятнадцать лет, из которых десять в браке, я так и не научился отличать ее правду от лжи. Некоторые люди ради самосохранения возводят вокруг себя невидимые стены. Ее стены всегда были высокими, прочными и неприступными. Я знал, что мы в беде задолго до того, как стал с этим что-то делать. Правда в моей работе – это все, но правда в моей личной жизни может показаться ярким светом, от которого приходится отворачиваться.

Здесь никто не знает, что я был женат на Анне Эндрюс. Думаю, это также не известно никому из ее коллег. Анна всегда очень тщательно оберегала личную жизнь, эту черту она унаследовала от матери. В этом нет ничего плохого. Я тоже не люблю спрашивать и рассказывать, когда дело доходит до моей жизни вне работы.

Как и многие люди, которые долго состояли в отношениях, мы регулярно говорили: «Я тебя люблю». Точно не помню, почему и когда это начало терять смысл, но эти три маленьких слова превратились в три маленьких лжи. Они стали скорее заменой «до свидания» – если один из нас уходил из дома – или «спокойной ночи» – когда мы ложились спать. Через какое-то время мы опустили «я»; «люблю тебя» казалось достаточным, и зачем тратить три слова, когда то же самое пустое чувство можно выразить двумя? Но это было не одно и то же. Мы словно забыли, что должны значить эти слова. Мой желудок громко урчит, и я вспоминаю, что страшно голоден.

В детстве мама запрещала нам перекусывать, и в нашем доме не водилось сладкое. Она работала администраторшей у местного стоматолога и очень серьезно относилась к порче зубов. Все другие дети брали в школу еду – картофельные чипсы, конфеты, печенье, – мне же давали яблоко или по особым случаям маленькую красную коробочку с изюмом «Сан-Мейд». Помню, как сердился, когда находил ее в моем ланч-боксе, – на коробочке было написано, что изюм прибыл аж из Калифорнии, и я понимал, что даже у сухофруктов более интересная жизнь, чем у меня восьмилетнего. Самое большее, на что я мог надеяться, – яблоко сорта «Голден делишес», причем название вводило в заблуждение – по моему мнению, эти яблоки не соответствовали описанию.