Ефрейтор Икс
Шрифт:
– Как бы я хотела, чтобы и за меня так же умело могли заступиться…
– Ты разве не заметила? Я вовсе не собирался за нее заступаться, нашелся хоть один человек, лишенный интеллигентских комплексов, который хотел ей морду набить. Она просто спряталась за меня, а этот пацан до того разошелся, что чуть не заехал мне кулаком в глаз. Просто, мне пришлось его успокоить…
Она бросила взгляд на другую сторону достархана, спросила:
– Как думаешь, она его соблазнит?
Павел тоже поглядел в ту сторону, Люська уже оживленно щебетала с Коком, видимо, об искусстве.
– Да запросто! – проговорил Павел убежденно. – Сколько ему? Лет шестьдесят пять? Да для него это подарок судьбы, такую молодую и темпераментную напоследок
Он опьянел, но еще не на столько, чтобы не видеть все окружающее, а тем более, чтобы не поинтересоваться, кто она такая, если сам Кок назвал расцветающим талантом.
Он спросил:
– Чем занимаешься-то?
– Работаю литсотрудником в университетской многотиражке, ну и критические статьи пишу, рассказы. А вообще, я очень фантастику люблю, и пишу фантастические романы. Ты только об этом Коку не говори, он тут же на мне крест поставит… Потому что в восторг его привели только мои реалистические вещи, впрочем, они не совсем реалистичные…
Павел изумленно воззрился на нее:
– Фанта-асти-ику-у?!
Она невозмутимо готовила себе очередной бутерброд.
Оправившись от изумления, он проговорил:
– Ты знаешь, я тоже пишу фантастику… Давай хоть ты меня покритикуешь? А то я столько глупостей наслушался, давая на обсуждение свои повести… Ты знаешь, тут никто не любит фантастику! Прямо, патология какая-то, будто ген какой-то из них выпал…
Она улыбнулась, сказала:
– А я думала, что в нашем городе я одна фантаст…
– Ну, вот видишь, теперь не одна.
Неожиданно между ними возник Кок, он что-то хотел сказать, но Павел поспешно схватил бутылку, набулькал ему в стакан до половины, плеснул себе, и торжественно проорал:
– Я поднимаю этот тост за здоровый снобизм и конформизм наших критиков и литературоведов! За процветание той доброй половины нашей литературы, которую они ведать не хотят! – и Павел одним духом опрокинул стакан.
Но Кок был уже настолько пьян, что не обиделся. Выпив водку, снова попытался приклеиться к Милене, но тут появилась Люська, и уволокла его куда-то.
Тем временем благопристойная пирушка окончательно превратилась в разнузданную пьянку. Кто-то, раздевшись, уже лез в реку, за кустами, не особенно и отдалившись, Кок в засос целовался с Люськой, и распалился так, что готов был ее тут же и завалить на песок, она, на сколько ее знал Павел, была бы совсем не прочь на виду у всех предаться разврату.
Милена проговорила злорадно:
– Она потому так в него вцепилась, что видела, как он за мной ухлестывал.
Они сидели и мирно беседовали посреди всеобщего буйства. Юрка опять с кем-то дрался, звали Павла, унять его, но он величественно повел дланью, и бросил через плечо:
– Сами управляйтесь…
Наконец, даже Павел стал плохо соображать. Милена теребила его за рукав:
– Проводи до остановки, а? Мне идти надо…
Он тяжело поднялся, повесил сумку на плечо, проверил, на месте ли нож и наган, и полез сквозь кусты за Миленой.
Наутро он плохо помнил, что было дальше, когда они перевалили кусты. Вспоминалось только, что он долго и подробно объяснял, как найти школу, и когда он точно бывает на работе. Выбравшись из постели, он постучал кулаком по голове, вроде не болит, только слегка подташнивает. Ольга уже ушла на работу. Не утруждаясь одеванием, прихватил полотенце и пошел в летний душ. Вода была замечательно прохладной, и он простоял, пока не вытекла вся бочка. Забросив шланг в бочку, сел в шезлонг.
Проговорил раздумчиво:
– Итак, Милена Ершова… Везет же мне на странных женщин… Нет, трахать ни за что не буду! Нужно же иметь в друзьях хоть одного человека, с которым можно поговорить о фантастике…
Пока наливалась вода в бочку, окончательно пришел в себя. Посмеялся, вспомнив некоторые эпизоды оргии на берегу. Подумал, что сочетание – Юрка-ахинист и Люська, пожалуй, будет поопаснее любой гремучей
Поставив на тумбочку опустевшую чашку, Павел взял тяжеленный фолиант с полки, перелистал. Книга как книга… Толстая, плотная бумага, явно рассчитанная на века. На форзаце и титуле детские каракули, рисунки. Это успела приложить руку младшая сестра Павла. Когда готовился сдавать кандидатский минимум, Павел прочитал "Капитал" с пятого на десятое, этого оказалось достаточно, чтобы понять: эту книгу надо либо зубрить наизусть, либо вообще не открывать. Книга, абсолютно лишенная логики построения текста. Так же, как и все литературные творения Ленина. Сдав кандидатский минимум, Павел через неделю не мог вспомнить, о чем же та или иная его работа? К тому же казалось ужасно смешным, зачем ему, биологу, все эти знания? Он не собирался делать революцию, даже не собирался реорганизовывать РАБКРИН… Как помнил Павел, дед тоже относился к партии весьма спокойно, даже равнодушно, хоть и членствовал в ней то ли с двадцать пятого года, то ли с тридцать пятого… И завещать Павлу "Капитал", мог только из своеобразного юмора. Но дед уже годам к восьмидесяти растерял свой юмор. Так что, завещание этого фолианта Павлу, было делом жутко загадочным.
С фолиантом под мышкой он прошел на кухню, налил еще чашку чаю и, прихлебывая мелкими глотками, принялся перелистывать фолиант страница за страницей, внимательно приглядываясь к каждой букве. Была одна очень старая система шифрования, простая, но достаточно эффективная: в букве, либо под буквой, накалывать иголкой чуть заметную дырочку. Главное, выловить все буквы с наколками, а там можно и текст прочитать. Но и после второй чашки чаю, он не нашел ни единой буквы с дыркой.
Захлопнув книгу, Павел проговорил:
– Да-а… дед, ну и задал ты мне задачку! И на кой черт тебе было завещать мне этот фолиант? Ты ж прекрасно знал, что не интересуюсь я историей партии. Даже больше, меня с души воротит от этой истории! Вспомнить только экзамены по научному коммунизму… Одно слово; ловля черной кошки в темной комнате, при этом заведомо знаешь, что ее там нет…
Поставив книгу обратно на полку, он взял рукопись, и пошел во двор. На сей раз для более равномерного распределения загара по всему телу, следовало солнцу подставить спину. Он расстелил на старой панцирной сетке старое барахло, которым Анна Сергеевна во время заморозков укрывала грядку с огурцами, и улегся на живот. Писать, лежа на животе, было сущим мучением. Но красота требует жертв, и он стоически переносил неудобства, да и сюжет вскоре захватил его и понес с бешеной скоростью. Правда, приходилось время от времени подниматься и вставать под душ, но от этого работать было только приятнее.