Эффи Брист
Шрифт:
– Луиза, не отравляй шутку. Я далек от того, чтобы горевать, даже по поводу этого. А впрочем, что говорить о нас, когда мы с тобой даже не совершили свадебного путешествия. Твой отец был против. Зато теперь путешествует Эффи. Есть чему позавидовать. Они отбыли с десятичасовым. Наверно, сейчас уже где-нибудь под Регенсбургом. Вероятнее всего, что сейчас он попутно демонстрирует перед нею все сокровища Валгаллы [16] . Инштеттен – чудесный малый, но у него есть что-то вроде мании к произведениям искусства, а Эффи – храни ее господь, наша бедная Эффи – чистое дитя природы! Боюсь, что он со своим энтузиазмом, со своей страстью к архитектуре и живописи порядком ее замучает.
note 16
Валгалла -
– Все вы мучаете своих жен. А страсть к искусству – это еще далеко не самое худшее.
– Нет, конечно нет! Во всяком случае, не будем об этом спорить: это – темный лес, да и люди тоже бывают разные. Вот ты, например, на ее месте чувствовала бы себя куда лучше. И вообще, под стать Инштеттену скорее ты, чем Эффи. Жаль, что теперь уже ничего не исправишь, правда?
– Чрезвычайно любезно, хотя ни к селу ни к городу,, Во всяком случае, что было, то было. Теперь Инштет-тен – мой зять, да и вообще какой смысл без конца напоминать об увлечениях молодости.
– Я хотел лишь поднять тебе настроение.
– Очень мило с твоей стороны. Но, право, весьма некстати: я и так в приподнятом настроении.
– И, надеюсь, в хорошем?
– Почти, и не след тебе его портить. Ну, что там еще у тебя на душе? Говори, я ведь вижу.
– Как тебе нравится наша Эффи? Да и вообще вся эта история? Наша дочь вела себя так странно... То ребячлива, то уж слишком самонадеянна, и далеко не так скромна, как ей подобает рядом с таким мужем. Это объяснимо разве тем, что она еще до конца не осознает, что он собой представляет. А может, она не любит его по-настоящему. Это было бы скверно: несмотря на все свои достоинства, он не из тех, кто легко завоевывает женскую любовь.
Госпожа фон Брист молчала: она считала стежки на канве. Наконец она промолвила:
– То, что ты сейчас сказал, Брист, – самое разумное из всего, что я слышала от тебя за последние три дня, включая и твою болтовню за столом. У меня тоже были кой-какие сомнения. И все же нахожу, что серьезных оснований для беспокойства у нас нет...
– Значит, она открыла тебе сердце?
– Я бы не сказала. Дело в том, что порой у нее есть желание высказаться, и вместе с тем нет желания открыть душу: она многое переживает в себе. Эффи и общительна и замкнута одновременно, и даже скрытна. Вообще, необычайно сложная натура.
– Вполне разделяю твое мнение. Но коли она тебе ничего не сказала, откуда ты это знаешь?
– Я только сказала, что она не раскрывала мне сердца. Такие серьезные исповеди вообще не в ее характере. Признание вырвалось у нее так непроизвольно и неудержимо... А потом вновь прошло. Я придаю этому такое значение потому, что все произошло вопреки ее желанию и, можно сказать, исходило из самых глубин ее существа.
– Когда же это было и по какому поводу?
– Это было ровно три недели тому назад. Мы сидели в саду и разбирали всевозможные мелочи ее приданого, когда Вильке принес письмо от Инштеттена. Она сунула его в карман, а через четверть часа мне пришлось ей напомнить, что она получила письмо. Тогда она прочитала его, но без всяких признаков какого-либо чувства. Признаюсь, мне стало не по себе – настолько не по себе, что захотелось добраться до сути, насколько это вообще возможно в подобных делах.
– Совершенно верно, совершенно верно.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я? Этим сказать... Да не все ли равно. Говори дальше. Я весь внимание.
– Итак, я спросила ее почти напрямик, что она чувствует. Зная характер Эффи, я постаралась избежать всякой натянутости и сделать наш разговор по возможности более непринужденным, и потому спросила полушутя: не было бы для нее приятней видеть в качестве мужа кузена Бриста, который так усердно ухаживал за нею в Берлине.
– Ну и...
– Посмотрел бы ты на нее в эту минуту! Ее первым ответом был уничтожающий
– Ну и как же ты все это объясняешь?
– Очень просто. Несмотря на всю свою бойкость, темперамент и даже страстность, а может, именно в силу этих своих качеств, она не принадлежит к тем, кто по-настоящему понимает любовь или по крайней мере то чувство, которое можно назвать так с чистой совестью. Если она и говорит о любви с пафосом и большой убежденностью, то лишь потому, что начиталась о ней как о чем-то возвышенном, прекрасном, великолепном. Весьма вероятно, что наслышалась о любви от сентиментальной Гульды и подражает ей. Но глубоких чувств у нее нет. Возможно, они вспыхнут позже; упаси ее, господи, но пока ничего нет.
– Так что же есть? Какими чувствами она живет?
– И по моему мнению, и по ее собственному признанию – честолюбием и страстью к развлечениям.
– Коли так, я спокоен.
– А вот я – нет. Инштеттен – человек карьеры; я не хочу сказать, что он карьерист, да он действительно не таков: он слишком благороден. Итак, Инштеттен – человек карьеры, это удовлетворит честолюбие Эффи.
– Ну вот видишь. Это же хорошо!
– Да, конечно хорошо! Но это полдела. Честолюбие удовлетворено. А ее страсть к играм и приключениям? Вот что будит во мне сомнения. О постоянных забавах, которые будут развлекать и волновать ее, обо всем, что побеждает скуку – этого смертельного врага маленькой проказницы, – об этом Инштеттен позаботиться не сумеет. Конечно, скучать он ей не даст: для этого в нем достаточно ума и светскости. Но ублажать ее он не станет. И что еще хуже – он даже не задастся вопросом, как избегнуть опасности. Некоторое время все будет идти гладко, без особых потрясений, но настанет момент, когда она это заметит и обидится. И вот тогда... я не ручаюсь за то, что будет тогда. Как бы мягка и уступчива она ни была, в ней есть что-то неукротимое, что может толкнуть на многое.
В этот момент из зала вышел Вильке и доложил, что он все пересчитал и все нашел в полном порядке, кроме одного хрустального бокала, который разбился. Но это произошло еще вчера, когда кричали «Виват!» – фрейлейн Гульда слишком сильно чокалась с лейтенантом Нинкеркеном.
– Понятно, Так уж ведется с былых времен и не изменилось к лучшему... С милым рай и в шалаше. Несуразная она особа, да и Нинкеркена я не понимаю.
– А я его вполне понимаю.
– Но ведь он на ней не женится...
– Нет.
– Тогда к чему он клонит?
– Это – темный лес, Луиза!
Это происходило на следующий день после свадьбы. А через три дня пришла маленькая исписанная каракулями открытка из Мюнхена: все имена в ней были заменены инициалами.
«Милая мама! Сегодня до обеда осматривали пинакотеку [17] . Геерт хотел меня вести еще и в другую: я ее здесь не называю, так как не ручаюсь за правописание, а переспросить его постеснялась. Вообще – все прекрасно, только утомительно. В Италии, конечно, будет свободнее и лучше. Живем мы в «Четырех временах года», так что Геерт не упустил случая сказать мне: «На дворе осень, а в душе у меня – весна». Я нахожу, что это звучит красиво. Вообще, он очень внимателен. Конечно, и я тоже должна быть такой, особенно когда он что-нибудь говорит или объясняет. Он так хорошо все знает, что ему почти не приходится заглядывать в справочники. Он с восхищением отзывается о вас, особенно – о маме. Гуль-ду он находит немного жеманной, но зато старик Ни-мейер произвел на него очень хорошее впечатление. Тысяча приветов от вашей совершенно закружившейся и немного утомленной Эффи».
note 17
Пинакотека - картинная галерея в Мюнхене. Под «другой» Эффи подразумевает Глиптотеку - музей скульптур.