Эфемерия
Шрифт:
Сковавший меня ступор не давал собрать мысли воедино. Ощущая себя клинической идиоткой, я, все еще сидя на чужих коленях, медленно подняла голову и увидела незнакомое лицо, покрытой мелкой щетиной. Узнать его было несложно: меломан из VIP-кабинки, который тогда напугал меня до полусмерти своими барабанами, загрохотавшими прямо в голове. Я испуганно ойкнула. Меломан ядовито и совсем недружелюбно улыбнулся, прожигая меня взглядом, и обратился к пустоте за моей спиной:
– А теперь я могу ее убить? – Его пальцы, которые пару минут назад ласково блуждали по моему телу, легли на шею.
– Нет. Оставь нас.
– Но ты обещал! – Пальцы сомкнулись сильнее, и я захрипела.
– Эварт! –
– Ну и к дьяволу! – озлобился меломан и грубо скинул меня с коленей. Жадно глотая воздух, я отползла к стене, с усилием сдерживая слезы. Жалкое зрелище из спутанных чувств и разбитых надежд!
Конечно, человека, стоящего в глубине комнаты, я тоже узнала. Мистер Псих, у которого в кафе спрятано больше скелетов, чем может уместиться в одном шкафу. Притом, скелетов настолько невообразимых и сверхъестественных, что это с трудом умещалось в голове. Я могла сколько угодно говорить, что человек не может создавать иллюзии и влиять на чужое восприятие, или иметь в подвале дверь, открывающуюся в Нарнию, или куда-то еще, но факт оставался фактом. Я попала!
– Простите моего друга. С его стороны было неучтиво так с вами поступать.
– Вы про эротическое шоу, которое он едва не устроил? – Мои щеки запылали, а тело задрожало, но я выдержала взгляд серых холодных глаз. – Или про то, что он копался у меня в голове, доставая нужную вам информацию? А может, вы извиняетесь за то, что уже дважды не добили меня? – Я осторожно потрогала ноющую шею, на которой наверняка остались синие отпечатки пальцев, и с трудом сглотнула.
– А вы забавная. Ничего не представляющее из себя ничтожество, а столько гонора! – Мужчина медленно вышел из полумрака небольшой комнаты, которая показалась еще меньше, когда он оказался рядом. Смотреть на него снизу вверх и остро ощущать свою незначительность было неприятно. Я поднялась на ноги, но сути это не изменило: я все равно казалась себе маленькой и жалкой мышкой рядом с огромным львом, примеривающимся, с какой стороны откусить жертве голову.
Страх, словно липкая паутина, скрутил внутренности, заставляя мышцы болезненно сжиматься и трястись от зашкаливающего адреналина. Я настороженно отступила, вжимаясь в стену, и, словно защищаясь, притянула руки к груди.
– Прошу, отпустите, я ничего никому не скажу. Я всего лишь хотела найти сестру. Она пропала неделю назад. Фотография… вы видели ее фотографию, – затараторила я. – А про все остальное я забуду, обещаю! Ведь если тебе что-то приснилось, в это никто не поверит, так?
Я с мольбой и надеждой смотрела на мужчину, на лице которого не дрогнул ни один мускул. Он вообще казался отстраненным и далеким. Красивая, холеная, но такая бездушная физиономия!
Между тем мужчина небрежно смахнул с манжеты белоснежной рубашки невидимую соринку и вперился в меня своими антрацитовыми глазами, цвет которых становился темнее и насыщеннее, словно в них зарождалась тьма.
– И спасибо, что спасли от тех религиозных фанатиков, – продолжала тараторить я, словно полоумная, заикаясь на каждом слове. – Дурацкий у них фестиваль, не то что наше «Нашествие»! Там хоть музыка оправдывает происходящее: хард-рок и все такое…
Я не сдержала истерический смешок, и в этот момент мужская ладонь уперлась в стену рядом с моей головой, а лицо с прямыми и острыми чертами приблизилось почти вплотную:
– Кто вы такая, мисс Воронина? И как вы открыли эту чертову дверь?
Глава 4
– Вы о двери в Нарнию? –
Мужчина как будто меня не слушал. Его тело пронзила дрожь, и он хрипло выдохнул:
– Не важно. Я надеюсь, вы осознаете, что я не могу вас отпустить?
– Почему? – мое сердце сковал ужас.
– Думаю, это очевидно.
– Очевидно кому? Вам? – крикнула я, ощущая, как земля уходит из-под ног. Но мужчина не ответил и стал еще более отстраненным, будто совсем потерял связь с реальностью. Он отвернулся, к чему-то прислушался, а после вновь конвульсивно дернулся.
– Вы пошутили, правда? Скажите, что пошутили! – запричитала я, испытывая новую волну удушающего страха. В этот момент на шее мужчины вздулись вены, а из-под ворота белой рубашки зазмеилась вязь черных татуировок. Глаза превратились в темные и пустые колодцы, на дне которых свирепствовала тьма. Я испуганно вскрикнула, прикрывая ладонью рот.
– Вы – демон?!
Мужчина не ответил, поглощённый внутренней борьбой. Но как только я попыталась отползти в сторону, он схватил меня за плечи и тряхнул:
– Я сказал, что вы не уйдёте, пока я не узнаю правду!
– Отпустите… пожалуйста! – Я больше не могла сдерживать слезы и разревелась.
Мистер Локхарт тяжело задышал, словно испытывая адские муки.
– Теперь вы принадлежите Эфемерии. Даже не пытайтесь сбежать! – Его кулак впечатался в стену над моей головой, оставляя в ней вмятину. Я вскрикнула и присела, а мужчина, одолеваемый внутренними демонами, выбежал из комнаты, словно за ним гнались сама преисподняя.
***
Чувствуя себя разбитой и опустошённой, я улеглась на пол там же, где сползла по стене, подтянула колени к груди, обхватила их руками и предалась самобичеванию. В какой жизненный момент я свернула не туда? Наверное, в тот день, когда решила, что Полина должна быть со мной. В голове, словно в насмешку, прокручивались одни и те же слова.
«Варя, Демьян, ваше желание похвально, но вы не осознаете всю ответственность, с которой вам придётся столкнуться, если вы возьмете опекунство над девочкой», – сурово проговорила директриса нашего детского дома, с подозрением рассматривая только что выданное нам свидетельство о заключении брака.
«Осознаем, Марина Геннадьевна!» – с жаром заверила я и принялась в сотый раз умолять ее отдать нам Полинку…
Раньше я ненавидела старую грымзу за то, что она всячески нам препятствовала. А сейчас – за то, она оказалась права: из меня получился никчёмный опекун, который не в состоянии защитить даже саму себя.
Не знаю, сколько бы я пролежала на холодном полу, ощущая горечь и приторный вкус тлена, но неожиданно пол подо мной пошёл рябью.
Самобичевание пришлось прервать. Я быстро вытерла слезы, оставив грязные разводы на лице, и настороженно прислушалась. Невообразимый крик боли и ярости пошатнул стены, как при землетрясении. Перепугавшись, я устремилась к выходу, но дверь оказалась заперта. Я застучала по ней кулаками, приказывая немедленно меня выпустить, но тщетно: если меня и слышали, то выпускать явно не собирались. Пошатываясь, я добралась до окна, показавшего мне глухой тупик с высоты второго этажа. Но открыть створки или выбить стекло не удалось.