Её вина
Шрифт:
Чуть в стороне учительница успокаивает белобрысого одноклассника Жени. Тот рыдает белугой, держится за мордаху, от натуги ставшую малиновой.
Два и два я сложил быстро. Этот паршивец не раз доставал Женьку, вот она, видимо, и не выдержала.
Марина Алексеевна долго возмущалась на тему беспричинной агрессии сестры. Я начал за неё заступаться, но достучаться до педагога было невозможно. Слушать мою версию она не стала. Без конца твердила про то, что у Данечки непростые родители, приговаривая всего одну фразу: «ой, что теперь будет,
Я забрал Женьку, не проронившую за весь разговор ни слова, и мы поплелись к остановке, уже заранее зная, что перепуганный классный руководитель по любому вызовет мать в школу.
Чтобы хоть как-то поднять настроение младшей, купил ей облако сахарной ваты на палочке и убедил в том, что она всё сделала правильно. Никому и никогда нельзя давать себя в обиду. В этом я глубоко убеждён и по сей день.
Родители Данечки действительно подняли грандиозный скандал, когда заценили фингал под глазом. Орали, истерили, требовали исключения. Подмогу себе собрали даже. Женька-то у нас, оказывается, тумаками мальчишек кормила регулярно.
Благо, директриса в школе оказалась адекватной. Не стала принимать чью-либо сторону, обязала Марину Алексеевну наладить атмосферу в классе, родителям пострадавшего Данечки продемонстрировала несколько докладных, отражающих его поведение в стенах школы, ну а нам… посоветовала отдать девочку в спортивную секцию.
Ну мы и отдали Женьку. На рукопашный бой. Чтобы и защищаться умела, и силу свою там, где надо применяла. К слову, тренер от мелкой пришёл в восторг, и уже пару месяцев спустя вцепился в неё намертво.
– О чём эт ты задумался? – Женька щёлкает пальцами у меня перед носом.
– Да так, вспомнил кое-что.
– Щас поменяю тебе капельницу. У нас ещё один бутылёк остался, – убирая пустую склянку, объявляет она. – Вон и мне практика! Уколы, капельница.
– Чтоб её… практику эту, – ворчу я, краснея.
– Та ладно тебе, Максим! – забавляется, когда видит мою реакцию. – Чё я твою ягодичную мышцу никогда не видела, что ли…
– Я и сам могу уколы ставить, – комментирую сердито.
– Это неудобно. А мне как раз руку набить не помешает, – рассуждает она вслух невозмутимо.
– Руку набить? – вскидываю бровь. – Ты ж на ветеринара учишься, а не на медсестру…
– Да всё одно и тоже, – заявляет она, поправляя иглу, торчащую из вены. – Только с людьми я работать не хочу. С животными куда приятнее…
Это да…
Глава 20 Максим
Днём случается кое-что неприятное. В ванной неожиданно потёк кран, о чём взволнованно сообщает мама, показавшаяся в комнате со стопкой полотенец в руках.
Кое-как добираюсь туда на костылях и перекрываю воду. Соседи снизу тем временем уже вовсю насилуют звонок и тарабанят в дверь. Орут на весь дом как умалишённые.
В общем делигирую Женьку в магазин сантехники. На обратном пути она пытается зайти к Григоровичам, дабы оценить материальный ущерб. Да только они её к себе не пускают. После чего становится понятно: больше шуму было.
Меняю кран и возвращаюсь к себе. Прошу Женьку поставить укол, потому что нога разболелась ни на шутку, и под воздействием лекарств меня как-то незаметно вырубает.
Дурацкие, беспокойные сны сменяют друг друга. Просыпаюсь, когда за окном уже сгущаются сумерки. Голова чугунная, от неудобного положения затекла спина. Сколько провалялся мешком непонятно. И пока глаза привыкают к темноте, я вслушиваюсь в голоса, которые звучат за стеной.
Мать с кем-то разговаривает. Это настораживает. Сколько раз просил никого в дом не впускать.
– До свидания, Галина Юрьевна, – звучит незнакомый женский голос совсем рядом.
– Может, дождались бы уже, – отвечает мать.
– Не могу.
Это ещё кто интересно…
– Мам, – зову громко. – Ты с кем там?
Открывается дверь, щёлкает выключатель, ослепляя вспышками ламп. Прикрываю глаза рукой и пытаюсь принять сидячее положение.
– Ой, ты проснулся родной?
Мать тут же спешит ко мне.
– Максим, к тебе девочка пришла из института, староста группы.
Мозг после сна соображает туго.
Староста группы. Только Ивановой мне для полной радости не хватало. Что она вообще тут забыла?
– Я же сказал тебе, что не хочу никого видеть, – говорю недовольно, разминая затёкшую шею.
– Максим, ну нельзя так, – понижает голос, чтобы нас не услышали. – Неудобно перед девочкой.
Неудобно перед девочкой.
Неудобно было мне, когда Иванова писала любовные письма и приходила на соревнования, чтобы поддержать. Кричалки всякие сочиняла. Вопила их на весь бассейн, размахивая собственноручно изготовленным плакатом, изобилующим сердечками.
С меня тогда весь курс угорал, а я никак не мог избавиться от внимания навязчивой поклонницы. На неё ничего не действовало. Ни просьбы, ни намёки. Грубо отшить не позволяло воспитание, над Ивановой итак издевались все, кому не лень. Но моё хорошее к ней отношение она истолковывала неверно, и ситуация лишь усугублялась.
В последний раз я видел Лизу лет пять назад. Она тогда заявилась ко мне домой. Рыдая навзрыд, горестно сообщила, что нас разлучает судьба, поскольку её семья переезжает на север. Какое я испытал облегчение – не передать словами.