Ее темные крылья
Шрифт:
— Да, — сказала Бри резким голосом. — Что еще это могло быть?
Я проигнорировала это и повернулась к ней.
— Ты боялась? — спросила я.
— Нет, — рот Бри скривился, словно мысль была глупой. — Он был милым. Как водная собака.
— Ага, — согласился Али. — Он словно хотел подружиться.
— Ого, — сказала я, голос сдавила зависть, но они не заметили, или им было все равно. Они погнались друг за другом, и я отклонилась и покачивалась, глядя на небо.
Тюлень не вернулся, и я задумалась, может, они выдумали это, пытаясь дразнить меня. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, слишком удобно, что это случилось в то время, когда меня там не было, но они настаивали,
Думаю, в тот день у них все началось. Когда они увидели тюленя вместе.
Знала ли Бри, что происходило с ней в озере? Боролась она или сдалась? Говорили, когда тонул, перед глазами проносилась вся жизнь.
Частичка меня гадала, думала ли она обо мне.
Потому что я думала о ней. Я почти всегда думала о ней.
4
БЫСТРЫЙ УРОЖАЙ
Вряд ли я убила ее. Нельзя желанием убить людей, как и нельзя так заставить их любить тебя или добыть желанием кучу денег. Я знаю, это просто ужасное совпадение, что она умерла после того, как я подумала об этом, но я ощущаю себя странно, вспомнив это, невольно ощущаю вину.
Что хорошо, говорю я себе, потому что если бы я не ощущала вину, я была бы монстром, а я не такая. Я — жертва.
«Ты все еще жертва, если враг мертв? — прошептал голос в моем разуме. — Разве это не делает тебя победителем?».
Плевать на все. Мне нужно в мой сад.
Мерри расхаживает в гостиной, судя по ее лицу, говорит по телефону со своим научным руководителем, и она нервно машет мне, когда я прохожу, направляясь к кухне. Я забираю джемпер из стопки чистой одежды, натягиваю его поверх пижамы, обуваю сапоги, ждущие у задней двери, и выхожу.
Воздух холодный, резкий шок после спертости спальни, и он щипает мою кожу сквозь джемпер. Я замираю, чтобы вдохнуть его, запахи
Почти все, что я растила, поспело рано в этом году, и я уже накрыла грядки, но на одной еще осталось немного пастернака, и я ждала, что он станет крепче, а еще три красные капусты, которые я растила для Мерри. Я хочу, чтобы они были готовы к пиру Халоа в следующем месяце — Мерри добавляет пряности и карамелизует их, и это очень вкусно — но когда я проверяю их, они выглядят маленькими и хрупкими, борются с погодой.
— И я, — шепчу я и ощущаю себя глупо.
Я глажу их и оставляю.
А потом копаю. Это грязная, скучная и тяжелая работа — я сожалею каждый раз, когда начинаю копать грядку — но нельзя просто бросить яму. Нужно или доделать, или наполнить ее, и с такими вариантами лучше продолжать. И приятно вонзить лопату в землю, когда злишься.
Моя мама тоже была садовницей, по словам папы. Может, все еще такая — мы говорили последний раз около четырех минут на мой шестнадцатый день рождения. Она позвонила, пожелала мне счастья, спросила, хотела ли я остаться на Острове. Я думала, что она намекала, что мне стоило приехать к ней, но она зазвучала напугано, когда я предложила это. Может, тот, с кем она сейчас, не знает, что у нее есть ребенок. Может, у меня есть братья и сестры.
Когда она переехала сюда, она основала бизнес с органическими фруктами и овощами, что было амбициозно, ведь людей тут мало, и почти все выращивают что-то свое. Но не как она — папа говорит, у нее были теплицы, полные ананасов и персиков, инжира и оливок, такое тут обычно не растёт. Так она встретила его, он ехал к маяку, и она остановила его у дороги и предложила попробовать июньскую клубнику. Через девять месяцев родилась я.
И через три года она бросила нас и не оглянулась.
От работы становится жарко, и я снимаю джемпер, бросаю его за себя. Холодный воздух приятный на горячей коже, и я замираю, ощущая его на себе. А потом смотрю на ямку и понимаю, что она по форме как могила.
Бри не любила сад в это время года. Говорила, что он выглядел депрессивно, как мертвый. Я пыталась объяснить, что даже голые части не были мертвыми, просто спали, но она не понимала. Ей нравилось, когда там было много цветов.
Я упираюсь в лопату и закрываю глаза.
— Я думал, ты оставила эту часть для моего барбекю?
Мой отец, все еще в защитном комбинезоне, в каком он работает на маяке, идет ко мне с двумя горячими чашками. Он высокий, всегда немного сутулится, словно его тело извиняется за то, что нужно задирать голову. Пожалуй, я унаследовала и низкий рост от мамы.
— Так и было. Но зимой ты его строить не будешь, а тратить землю нельзя, мистер.
Он не смеется.
— Ради любви Зевса, Кори, ты в пижаме? — он кивает на мою футболку и шорты. — Девять градусов. Ты хочешь пневмонию?
Я беру джемпер, натягиваю через голову, сбивая пучок волос. Я оставляю его кривым, жир пяти дней удерживает волосы на месте. Я беру чашку, которую он протягивает, и нюхаю ее.
— Из бутилированной воды, — вздыхает папа.
Когда мне было восемь, я отказалась ее пить, даже не чистила с ней больше зубы, потому что на вкус было как металл, и он отвел меня к врачу, который сказал, что у меня было нечто, названное «кедровый рот», хотя я ни разу не ела кедровые орехи. Она сказала, что это пройдет через пару недель, но это не прошло. Через пару недель папа поменял все трубы на новые, пластиковые, но я все еще не пила ту воду. Вода Острова была из источника глубоко под землей — за такую воду, напомнил он мне, богачи платили хорошо. Пускай. Мне она не нравится.