Её цветочки

Морган Шеннон

– Разумеется. Он постоянно проводил сеансы. К нему приезжали люди со всех концов страны, чтобы он им погадал. Он был по-своему знаменит. – Мэдлин явно гордилась сомнительной славой своего бывшего мужа, как будто та распространялась и на нее саму.

Фрэнсин не удивилась внезапному интересу Мэдлин к оккультизму. Сестра всегда перенимала интересы своих мужей, делая это с той же одержимой страстью, которую она питала к самому своему очередному мужчине, пока не захомутала его и не вышла за него замуж, после чего ее в конце концов охватывала скука. Ее внимание было так же неустойчиво, как у мухи-поденки.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты не пренебрегала

защитой, когда имела дело со всей этой… ерундой.

Отвлекшись от жалости к себе, Мэдлин картинно закатила глаза.

– Ну конечно. Мама ведь и меня научила, как защищаться с помощью растений – а не одну тебя.

Немного смягчившись, Фрэнсин спросила:

– Ты можешь привести примеры?

Испустив театральный вздох, Мэдлин распевно начала:

– Корень дягиля, чтобы рассеять дьявольские чары… Дабы провидеть, потребны жженые ноготки, срезанные в полдень… Ветка омелы защитит родных и близких…

Фрэнсин фыркнула.

– Хорошо, что ты использовала защиту; правда, ноготки все же не так хороши.

– Себастьян использовал их постоянно.

– Тогда этот малый – шарлатан и идиот.

Мэдлин насупилась.

– Ты опять за свое…

– О чем ты?

– А вот о чем – если я говорю, что небо голубое, то ты всегда отвечаешь, что оно розовое или бесцветное.

– Вовсе нет!

– Постоянно.

– Неправда!

– Правда!

Мэдлин вдруг резко выпрямилась и огляделась по сторонам.

– Кстати, о призраках. Бри по-прежнему с тобой?

– Ты всегда выводишь ее из равновесия, когда приезжаешь, так что я отослала ее на дуб во дворе, пока не начнет вести себя прилично. – Она устремила на сестру укоризненный взгляд. – Ты же никогда не верила в существование Бри, никогда не верила в существование привидений. Меня удивляет, что ты вообще заморачивалась с этими сеансами и всем прочим, чем занимался этот твой муж.

Мэдлин открыла было рот, чтобы возразить, затем закрыла его и надулась.

– Верно, – признала она. – Но в них веришь ты, и в них верила мама. Думаю, мне тоже захотелось в них поверить. И Себастьян говорил о них очень убедительно, так что мне это показалось возможным.

В кухне воцарилось неловкое молчание. Мэдлин избегала смотреть Фрэнсин в глаза и продолжала сидеть, уставясь в стол.

Фрэнсин была уверена, что сестра что-то скрывает.

– Почему ты решила вернуться домой?

Мэдлин пожала плечами.

Фрэнсин хмуро посмотрела на опущенную голову сестры.

– Мэдлин! – резко произнесла она, когда молчание стало невыносимым. – Ты ведь не была дома пять лет. Почему же решила вернуться сейчас?

– Ты что, не слышала, что я тебе сказала? У меня только что умер муж! Разве этого недостаточно? – Сестра резко встала – Я устала. Я поговорю с тобой позже. – И она торопливо вышла из кухни, пока Фрэнсин не успела сказать что-то еще.

Та сидела и слушала, как Мэдлин поднимается по лестнице, затем идет по коридору второго этажа. Она просидела так долго, затем вздохнула и пошла делать свои дела. Начала готовить ужин, затем занялась работой по дому, прислушиваясь к его ровному дыханию. Ей было неспокойно, она была сама не своя, но раз в дом приехала Мэдлин, этого следовало ожидать. Ноги сами понесли ее наверх, чтобы убраться в комнатах постояльцев.

Киф О’Дрисколл относился к своим вещам небрежно, хотя и не доводил это до крайности. Что ж, от молодого человека следует ожидать подобной неаккуратности. Фрэнсин улыбнулась. Пожалуй, в царящем в его комнате беспорядке

есть что-то детское. Киф, решила она, – это маргаритка; он неискушен и прост, как дитя. Отметив про себя, что надо будет поставить в его комнате маргаритки, Фрэнсин поспешила в комнату мистера Констейбла.

Она порадовалась тому, что мистер Констейбл, судя по всему, человек опрятный и, похоже, каждое утро застилает свою кровать; что до немногочисленных предметов его одежды, то они были аккуратно сложены в гардеробе. Фрэнсин удивилась тому, что он уже наложил на комнату отпечаток своей личности, расставив по ней семейные фотографии в рамках. Миссис Констейбл была довольно красивой женщиной; во всяком случае, Фрэнсин предположила, что женщина на фотографии – это его жена. На этом фото они вместе смеялись – безыскусное, оно, видимо, было сделано, когда они не знали, что их снимают. На нескольких других фотографиях были запечатлены две девочки, которые могли быть только его дочерьми. А на прикроватной тумбочке рядом с фото жены стоял групповой семейный снимок. Эти фото говорили о том, что члены его семьи любят друг друга, что они не просто связаны чувством семейного долга, а питают друг к другу искреннее расположение.

Прежде чем выйти из комнаты, Фрэнсин в последний раз огляделась по сторонам. Здесь чувствовались заботливость, преданность родным и… терпение. Пожалуй, из всех цветов лучше всего мистеру Констейблу подходит астильба. Она видела несколько стеблей астильбы возле сарая – надо будет срезать их и поставить в его комнате.

Закончив убирать спальни, Фрэнсин подмела длинный коридор, идущий вдоль всего дома и высокопарно именуемый Нижней галереей. Стены здесь были увешаны портретами предков Туэйтов, старыми, закопченными, потрескавшимися; их имена значились на нижних частях рам, выведенные напыщенными золотыми буквами. Фрэнсин редко смотрела на эти портреты; они были частью обстановки дома, и она принимала их как данность.

Обычно Фрэнсин вела себя терпеливо, но только не в этот вечер, когда она ждала, чтобы Мэдлин проснулась. Ей очень хотелось заглянуть в комнату сестры, но Фрэнсин удержалась от искушения. Хотя их и связывали кровные узы, она не могла вот так запросто зайти к ней. Вместо этого уселась на один из старых стульев, стоящих в Нижней галерее, с которого открывался вид на весь коридор западного крыла, и стала ждать.

В доме слышалось тихое тиканье часов, он ожидал вместе с ней. Она всегда считала, что ее дом обладает своей собственной индивидуальностью, тактичной, но внимательной к тем, кто жил в нем прежде. Живые не помнили их, но сам дом их не забыл, и это утешало. Однако, хотя дом, казалось, продолжал оставаться внимательным и бодрым, его пронизывали напряжение и нервозность, в его воздухе чувствовалось некое раздражение, странная тревога, которая струилась по галерее и отражалась на угрюмых лицах предков Фрэнсин, глядящих на нее.

Она не услышала, как отворилась дверь спальни Мэдлин, а потом уже стало поздно. Фрэнсин вскочила со стула и с недостойной торопливостью сбежала по лестнице вниз, затем вбежала в кухню, где бросилась к плите, как будто она возилась здесь все время, пока в кухню не зашла Мэдлин.

– Ты права, – без прелюдий начала та. – Я действительно приехала домой не без причины.

Фрэнсин отвернулась от плиты, ожидая, когда сестра продолжит.

– Я хотела приехать и раньше, но мы узнали об этом только незадолго до того, как у Джонатана диагностировали рак, а потом… – Мэдлин неопределенно махнула рукой, чтобы выразить всю огромность своего горя.