Шрифт:
А.М.Горький
Едут...
Дует, порывами, мощный ветер из Хивы, бьется в черные горы Дагестана, отраженный, падает на холодную воду Каспия, развел, у берега, острую короткую волну.
Тысячи белых холмов высоко вздулись на море, кружатся, пляшут,- точно расплавленное стекло буйно кипит в огромном котле; рыбаки называют эту игру моря и ветра - "толчея".
Кисейными облаками летит над морем белая пыль, осыпая старую шкуну о двух мачтах, она идет из Персии, от реки Сефид-руда в Астрахань, гружена сухими фруктами -
Сквозь белые ризы волн просвечивает, дышит зеленое тело моря; шкуна режет его острым носом, как плуг землю, и, по борта зарываясь в снега кудрявой пены, мочит в холодной осенней воде косые кливера.
Паруса, вздулись шарами, трещат на них заплаты, скрипят реи, туго натянутый такелаж струнно гудит,- всё вокруг напряжено в стремительном полете, по небу тоже мчатся облака, между ними купается серебряное солнце; море и небо странно похожи друг на друга - небо тоже кипит.
Сердито свистя, ветер разносит по морю голоса людей, густой смех, слова песни,- ее давно поют, но всё еще не могут наладить стройно, как следует, ветер гонит в лица певцов соленую мелкую пыль, и лишь изредка слышен надорванный голос женщины, он тягуче и жалобно выкрикивает:
Змеем огненным...
Сладко и густо пахнет жирным урюком, даже сильный запах моря не может убить этот аромат.
Уже миновали Уч-косу, скоро будет Чечень-остров, места, издревле знакомые русским,- отсюда еще киевляне ходили грабить Табаристан. С левого борта в прозрачной синеве осени являются и исчезают темные горы Кавказа.
Около грот-мачты, прислонясь к ней широкой спиною, сидит богатырь-парень, в белой холщовой рубахе, в синих персидских портах, безбородый, безусый; пухлые красные губы, голубые детские глаза, очень ясные, пьяные молодой радостью. На коленях его ног, широко раскинутых по палубе, легла такая же, как он - большая и грузная,- молодая баба-резальщица, с красным от ветра и солнца, шершавым, в малежах, лицом; брови у нее черные, густые и велики, точно крылья ласточки, глаза сонно прикрыты, голова утомленно запрокинута через ногу парня, а из складок красной, расстегнутой кофты поднялись твердые, как из кости резанные груди, с девственными сосками и голубым узором жилок вокруг них.
Парень положил на левую ее грудь широкую, черную, как чугун, лапу длинной узловатой руки, по локоть голой, и тяжко гладит добротное тело женщины, в другой руке у него жестяная кружка с густым вином,- лиловые капли вина падают на белую грудь его рубахи.
Около них завистливо кружатся люди, придерживая срываемые ветром шапки, запахивая одежу, и жадными глазами ощупывают распластавшуюся
Люди на шкуне кричат, поют, смеются, на куче мешков шепталы лежит большой бурдюк кахетинского вина, около него шумно трутся огромные бородатые мужики: всё имеет старинный, сказочный вид,- вспоминается возвращение Степана Разина из персидского похода.
Персы-матросы, одетые в синее, костлявые, как верблюды, дружелюбно оскалив жемчужные зубы, смотрят на веселую Русь,- в сонных глазах людей Востока тихонько тлеют непонятные улыбки.
Встрепанный ветром угрюмый старик с кривым носом на мохнатом лице колдуна, проходя мимо парня и женщины, запнулся о ее ногу, остановился, не по-старчески сильно взметнул головою, закричал:
– А, чтоб те розорвало! Чего на пути легла? Бесстыжа рожа, оголилась как,- тьфу!
Женщина и не пошевелилась, даже не открыла глаз, только губы ее чуть дрогнули, а парень потянулся вверх, поставил кружку на палубу, положил и другую руку на грудь женщины и крепко сказал:
– Что, Яким Петров, завидно? Ну, айда, беда, мимо! Не зарься, не страдай зря-то! Не твоему зубу сахар есть...
Приподнял лапы и, снова опустив их на грудь женщины, победно добавил:
– Всю Россию выкормим!
Тут женщина улыбнулась медленно, и всё вокруг словно глубоко вздохнуло, приподнялось, как одна грудь, вместе со шкуной, со всеми людями, а потом о борт шумно ударилась волна, окропила всех солеными брызгами, окропила и женщину; тогда она, чуть приоткрыв темные глаза, посмотрела на старика, на парня - на всё - добрым взглядом и, не торопясь, прикрыла тело.
– Не надо!
– сказал парень, отнимая ее руки.- Пускай глядят! Не жалей...
На корме мужики и бабы играют плясовую, охмеляющий молодой голос внятно частит:
Мне не нанно богачества твово,
Не милее оно милаго мово...
Стучат по палубе каблуки сапог, кто-то ухает, точно огромный филин, тонко звенит треугольник, поет калмыцкая жалейка, и, восходя все выше, женский голос задорно выводит:
Воют волки во поле
С голодухи воют;
Вот бы свекра слопали
Он этого стоит!
Хохочут люди, кто-то оглушительно кричит:
– Ладно ли, снохачи?!
Ветер сеет по морю праздничный смех.
Большой парень лениво накинул на грудь женщины полу армяка и, задумчиво выкатив круглые детские глаза, говорит,глядя вперед:
– Прибудем домой - развернем дела! Эх, Марья, сильно развернем!
Огненнокрылое солнце летит к западу, облака гонятся за ним и - не успевают, оседая снежными холмами на черных ребрах гор.