Единственная
Шрифт:
Ирина посмотрела на нее как на сумасшедшую и как сумасшедшей сказала мягко, что прикоснуться к такой листовке - значит получит срок. Это тоже было преувеличением, но она любила Ирину со всеми ее преувеличениями. Их связывала вся прожитая рядом жизнь. Она рассказала ей про Руфину и про больного безногого мальчика. Ирина тут же загорелась, предложила показать рисунки Мики художнику Нюренбергу, а еще лучше - Василию Семеновичу Сварогу - замечательному рисовальщику, с которым у нее такие теплые отношения, что она даже позировала ему "ню".
– Ты позировала
– ужаснулась Надежда.
– А что такого? Это же искусство. Кстати у него есть очень хорошая картина Иосиф в Нальчике, там на заднем плане чудный пейзаж, он как Леонардо пишет позади портрета, великолепные пейзажи. А что делать бедным художникам! Из-за одного пейзажа можно повесить здесь в этой комнате. Хочешь, я поговорю с ним, он подарит, сочтет за честь. И еще мне нравится у него пейзаж из Ессентуков, только что написал.
– Пейзаж Ессентуков, пожалуй, можно, а Иосифа не надо. Он будет недоволен. От слова "Ессентуки" повеяло теплым. Из Ессентуков приезжал к ним этот милый человек Рютин.
В Менделавочку (так звали институт на студентском жаргоне) пришла с пакетом апельсинов для Мики и сразу поняла, что Руфина теперь ЗНАЕТ.
– У нас с тобой партийное поручение, - сказала сухо.
– У Коварского неприятности в Челябинске, грозит исключение из партии. Надо разобраться. Хотя, что там разбираться, я с ним говорила, все ясно.
– А если ясно, какова наша роль?
– Моя - не знаю. А твоя может его спасти. Ты говоришь, операцию без наркоза делали?
– Да, - растерянно ответила Надежда.
– Тогда можно я и сейчас без наркоза скажу правду.
– Говори.
– Ему вручали орден Ленина, и, как я поняла, он недостаточно восхвалял твоего мужа.
– Ты, наверное, неправильно поняла.
– Допускаю. Давай поедем в Челябинск, разберемся.
Коварский был угрюмым, запущенного вида, могучим мужиком. Но было известно, что в своем родном Челябинске он отличился как ударник и выдвиженец на партийной работе.
Решили ехать защищать товарища. Руфина помягчела и предложила зайти к ней ненадолго, она посмотрит расчеты по редуктору и вообще.
– Мика спрашивал о тебе. Для него будет праздник, если ты сама вручишь ему апельсины. И потом, хочу познакомить тебя с моей самой близкой подругой. Что ж ты банку для капусты не взяла?
– Завтра принесу.
Снова шли через озябший Миусский сквер, через дровяные склады. У входа в барак их встретил Арсений.
– Он меня за километр ждет, - пояснила Руфина.
– Форточка закрыта сегодня, закрыта. Евдокия Михайловна Мику купает.
В комнатке было волгло, пахло щелоком, горячей водой, свежим бельем и углем. Мокрые блестящие волосы Мики были расчесаны на косой пробор. На столе орудовала огромным утюгом полная женщина с миловидным, чуть отекшим лицом.
Протянула руку, ладонь от утюга была горячей и сухой.
– Евдокия Рютина.
Мика рисовал апельсины, что-то шепча про себя. Они пили чай. Евдокия Михайловна была скована, отвечала однозначно и все поглядывала
Надежде тоже было не по себе. Она помнила слова Иосифа о "контрреволюционной нечисти" - ее муже, и успокаивала себя тем, что Иосиф сгоряча мог сказать что угодно. Сколько раз она была блядью, дурой-бабой, тупой пиздой, а потом забывалось, будто и не говорил. Она знала, что в минуты бешенства Иосиф не контролирует себя, потом, наверное, мучается... А сколько раз любимчик Климент Ефремович был "краснозадой макакой" (это потому что кавалерист), а медлительный Маленков "толстомясой Маланьей"... Вот и с Рютиным все обойдется, Иосиф не может не понять, ведь он так хорошо разбирается в людях, что Рютин - человек искренний, и, значит, искренне предан делу партии.
– Я помню, на пятнадцатом съезде он был избран кандидатом в члены Цека, и его даже прочили в члены Чека, а что потом случилось? Мне он никогда не рассказывал.
– Кто-то, кажется Каганович, предложил ему выступить по какому-то вопросу, а Мартемьян не захотел. У него, если заколодило, не сдвинешь. Да так и поехало. Весь двадцать восьмой его травили...
Пауза.
– Мне, пожалуй, пора, - Надежда поднялась.
– Ой, и я засиделась! Виря уже, наверное, из школы пришел, - Евдокия Михайловна тоже поднялась, обдернула просторное сатиновое платье.
– Прощай, мой голубь, жди меня послезавтра.
– А можно я три апельсина передам Любе, Вире и Васе?
– спросил Мика Надежду.
– Конечно.
– Не мудри, не мудри!
– Евдокия Михайловна замахала на мальчика, как на курицу руками.
– Они уже большие, какие им апельсины. Вася тут курить надумал, отец его посадил рядом и вместе посчитали, сколько на те деньги, что на папиросы уходят, книжек можно купить. Он все на книжки переводит и сторожит их. Не жадный, а книжки в тетрадочку записывает, если кто берет. Он тебе Руфа велел передать, чтобы ты Гегеля отдала, ему нужон очень.
– Сейчас отдам, - Руфина сняла с полки книгу, бумажка, лежащая под ней соскользнула и упала под ноги Надежде. Она подняла её .
На шершавой серой бумаге размытым жирным шрифтом: "Резолюция собрания подольских рабочих Орехово-зуевской... немедленно отстранить Сталина от управления страной... предать суду за преступления против пролетарских масс..." - привычка секретаря схватывать всю страницу разом.
– Что это? Листовка?
– Я пошла, - Евдокия Михайловна все же поцеловала Мику, и только потом к двери.
– Да не бойтесь. Эти листовки в булочных были, в банях... Надежда не понесет ее в ГПУ и никому не скажет, правда? Тем более, что эта резолюция направлена Калинину, Рыкову и кому-то еще, там внизу написано.
– В ОГПУ не понесу, мужу скажу, что видела.
– Ну, мужу - это святое.
Руфина пошла проводить их до Лесной. Евдокии Михайловне было близко на Грузинский вал, Надежда потащилась с ними, чтоб остаться потом с Руфиной наедине.
– Если я правильно тебя поняла, ты мне доверяешь.