Eden
Шрифт:
Его голос натянут, он едва сдерживает гнев. Я должна буду выстоять, когда он, в конечном счете, взорвется и начнет пытать меня, потому что я не собираюсь вновь сказать то, что ему нужно.
— Я же сказала, что ничем не могу помочь, — мой голос дрогнул. — Он ни разу не говорил со мной о них.
Долохов встает около парящего пергамента и читает, что там написано.
— Она лжет.
— Конечно, она лжет! — шипит Люциус, теряя терпение.
Боже, он снова собирается причинить мне боль!
Ну,
Люциус подходит ближе ко мне. Он так близко, что практически наступает мне на пальцы ног.
— Это твой последний шанс, — говорит он мне. Его голос тихий настолько, что мое сердце уходит в пятки. Не думаю, что он хочет, чтобы Долохов слышал его. — Тебе известно, на что я способен. Я могу заставить тебя ужасно страдать едва заметным движением моей палочки. Скажи мне то, что я хочу знать, и тебе больше не придется терпеть боль, — он делает паузу. А потом тихо произносит, и я едва его слышу. — Или ты так ничему и не научилась вчера?
Я глубоко вздыхаю, пытаясь привести мысли в порядок.
Почему бы не дать ему выиграть? Только в этот раз…
Потому что ты дала себе зарок, что никогда не сделаешь этого. Не дашь им победить. Помнишь, Гермиона?
Я встречаюсь с ним глазами, и когда говорю, мой голос почти так же тих, как его.
— Нет. Полагаю, что я все же не так быстро учусь.
Что-то сверкает в его газах. Он отходит назад и говорит Долохову, продолжая смотреть на меня.
Оказываю тебе честь, Антонин.
Почему он не сделает это сам? В последние дни он, казалось, получал наслаждение, причиняя мне боль.
Я вспоминаю, как он смеялся, когда Волдеморт пытал меня. Так… непринужденно, в то время как кто-то делал за него всю грязную работу.
Трус.
Он смотрит на меня, слегка нахмурившись.
Помнится, Гарри рассказывал мне о Легиллименции — жуткий фокус с чтением мыслей, которому его обучал Снейп. Что он там говорил? Необходим зрительный контакт…
Возможно, я и не владею Легиллименцией, но уверена, что маг уровня Люциуса уж точно является прекрасным легиллиментом.
Я раз за разом повторяю про себя слово «трус», глядя ему прямо в глаза. Я выкрикиваю его, сосредоточив все свои силы на этом слове из четырех букв. Я впиваюсь взглядом в Люциуса так, что глаза начинают слезиться.
Он хмурится еще сильнее, когда смотрит мне в глаза. Он знает, о чем я думаю. О, да, я уверена в этом.
Отлично.
Долохов отвлекает меня, подходя ближе, каждый его жест наполнен азартом и предвкушением.
— Только держи ее в сознании, по возможности, — хладнокровно сказал Люциус.
По возможности? О, Господи!
Долохов самодовольно улыбается.
— Я же не идиот. Сам знаешь.
Выражение лица Люциуса демонстрирует сомнения на сей
Желание рассмеяться испаряется, как только я перевожу взгляд на Долохова. Он делает знакомое резкое движение палочкой, шепча заклинание, которого я не слышу из-за бешеного стука своего сердца. Нет. Опять. Не надо. Нет, нет!
Пурпурный свет вспыхивает на конце его палочки.
Боже правый, моя грудь! Мои ребра с треском ломаются. Все до единого. А внутри, кажется, все скручивается и сжимается… это так больно! Я мечтаю о забытьи — потерять сознание, провалиться в спасительную темноту…упасть, сбежать, дотянуться до мрака, где не будет боли…
Но я все еще в сознании.
Вокруг темно, и боль все еще здесь, волнами омывая ребра, сердце, грудь. Словно тысячи маленьких острых кинжалов.
Дикая боль пронзает мои… колени, да, колени, когда я падаю, и отныне остались только тьма, боль и голоса.
— Подумайте, мисс Грэйнджер, — голос Люциуса. — Эта информация ничто в сравнении с той, что Вы нам так любезно предоставили вчера. Вы ведь даже не знаете этих людей. Какое Вам дело до того, что мы о них узнаем?
Нет. Не позволяй им одержать победу, непозволяйимпобедить…
Грудь сдавило…
— Просто скажите «да», если хотите помочь нам, — говорит Люциус, и я слышу его будто издалека. — Мы сразу же остановимся, если Вы хотите…
Еще одна волна боли, сломанные ребра задевают легкие и сердце. У меня кружится голова, а к горлу подкатывает тошнота… Я кричу и бьюсь в агонии, грудь будто разрывается… Почему я все еще нахожусь в сознании?
Все мысли исчезают. Остается только боль. Боль. Кнутом скользящая по ребрам и дробящая кости. Ничто не стоит этого, ничтоничтоничто…
Я открываю рот…
И все прекращается.
Острые болезненные спазмы еще сотрясают мое тело, но их интенсивность с каждым разом все меньше и меньше.
В голове постепенно проясняется. Теперь я чувствую не только свое тело, но и холодный пол подо мной. Темнота отступает.
Я медленно открываю глаза.
Почему они остановились?
Я перевожу взгляд наверх, дрожа всем телом, и понимаю, что теперь нас в камере четверо.
Дверь открыта. Темноволосая женщина лениво прислоняется к дверному косяку, на ее изможденном и красивом лице застыла улыбка.
— Веселимся? — спрашивает она. Ее голос наполнен садистским удовлетворением. Она входит в комнату и захлопывает за собой дверь, запирая ее заклинанием.
Долохов делает шаг назад, глядя на нее с каким-то благоговением. Зато Люциус встречает ее властный взгляд, как равный, он лишь улыбается ей.
— Ты опоздала, — в его голосе нет и намека на упрек.
Она пожимает плечами, все с той же дьявольской улыбкой.
— Кое-что подвернулось. По дороге сюда мы с Рудольфусом случайно повстречали семью магглов. Они выгуливали свою собачку, — она медленно облизывает губы. — Боюсь, это было сильнее нас.