Эдем
Шрифт:
Недавно совокупная картина пополнилась одной подробностью:
— Горшки с цветами на балконе были засыпаны снегом, но на следующее утро я заметил, как из-под снега выгладывает фиолетовый крокус. Он был такого же цвета, что и мамино пальто в тот последний вечер.
Папа ездит на электромобиле, и ни садиться за руль синего «мерседеса», ни продавать его он не хочет, так что тот уже шесть лет мертвым грузом стоит в гараже. По словам папы, если он простоит там еще пять лет, то его можно будет зарегистрировать в качестве ретромобиля.
~
Небо ступило на землю
Засушливый период закончился, неделю стоял туман.
Небо ступило на землю, и контейнер с коробками книг, оставшийся у дома, окутан дымкой. Воспользовавшись паузой от работы на открытом воздухе, я раскладываю книги в три стопки: оставить, подарить и выбросить.
Доведется ли мне скучать по книге об историческом синтаксисе, которую я заказала за границей по отличной цене, когда училась в аспирантуре? Я беру книгу в руки. Захочется ли мне когда-нибудь снова перелистать ее? Стану ли я безуспешно ее искать на книжной полке? Есть ли в ней что-то такое, чего мне будет недоставать? И вообще, что бы я сохранила, если бы мне позволялось оставить только одну-единственную коробку из всех тех, что скопились за всю мою жизнь? Допустим, в случае, когда мне пришлось бы внезапно покинуть свой дом? Будь у меня на сборы четверть часа, я бы, вероятно, не смогла мыслить логически и схватила бы первое, что попалось под руку: видимо, взяла бы наполовину пустую упаковку печенья, раз уж она лежит на столе, а будь у меня маленький ребенок, прихватила бы памперсы и бутылочку с соской и не задумываясь сунула бы в чемодан потрепанного плюшевого кролика, потому что малыш засыпает только с ним в обнимку. Из кухни я бы прихватила только сухое молоко, а если бы стояла зима, одела бы ребенка в утепленный комбинезончик и шапочку бы не забыла. В последнюю секунду схватила бы с его кроватки подушку с жирафами и запихнула бы ее в сумку. Потом забежала бы обратно в дом за мобильником, но забыла бы зарядное устройство. Больше бы я ничего не взяла и покинула бы дом в трениках и видавшей виды футболке, которую надела с утра, поскольку собиралась провести день дома с малышом. Только наскоро накинула бы куртку и прихватила бы варежки ребенка, но не свои.
Я кладу книгу в коробку, которую помечаю: подарить. Туда же отправляются издания по психологии речи и когнитивной лингвистике, о физических свойствах звуков и влиянии социума на язык, о языковом строе и функциональности, о морфологии и анализе речи, а также о компьютерной лингвистике.
Тут я вспоминаю, что в одной из коробок должна быть антикварная Библия моей прабабушки, которая работала секретарем в компании морских перевозок «Эймскип». Библия досталась ей по наследству от ее матери. Ну и поскольку одна мысль тянет за собой другую, ко мне приходит смутное воспоминание, что когда-то я писала статью о том, как в старых переводах Библии на исландский передавались названия экзотических фруктов и растений, что на нашем острове не растут. Я пытаюсь вспомнить, фигурировали ли в прабабушкиной Библии финики, и трачу вечер на то, чтобы отыскать статью. Если память меня не подводит, в исландском переводе Второй книги Самуила [20] царь Давид и его окружение ели не пирог с финиками и пирог с изюмом, как в оригинале, а мясо, которое заливали вином, как того требовали королевские обычаи в древних сагах. Также я обнаружила, что долгое время проблему для переводчиков представлял лук и что не существовало ни слова «лук-порей», ни «чеснок», так
20
В христианской традиции соответствует Первой и Второй книге Царств.
Груды журналов и папок, содержащих статьи и доклады, занимавших целые полки на Ойдарстрайти, отправляются в контейнер для макулатуры. А как мне поступить с кучей визиток, что я так и не успела раздать? Их напечатали по двести штук на каждого преподавателя на факультете, но, помнится, мне пригодились из них только две-три на конференциях по вымирающим языкам.
Я так старался, чтобы выучить все эти слова
Я сижу у кухонного стола, работаю и, поскольку я в наушниках, стука в дверь не слышу. Внезапно передо мной возникает Даньель.
— Привет! — здоровается он.
На нем толстовка с капюшоном, и, по его словам, он добрался автостопом.
— По туману? — спрашиваю я. — В толстовке? А куртка твоя где?
Я думаю о том, насколько узка та дорога, что проходит у подножия горы, и как трудно разглядеть пешехода в таком тумане. Свои опасения произношу вслух:
— Ты мог попасть под машину. Долго шел? Кто тебя подвез?
Он отвечает, что немного прошел пешком, когда остановилась какая-то женщина и предложила его подвезти. Уточняю у него, не забыл ли он пристегнуться.
Он глядит на меня с улыбкой:
— Ты обо мне беспокоишься.
— А дядя знает, что ты здесь?
— Он мне, вообще-то, не дядя.
— А кто же?
— Папин друг. Папа попросил, чтобы он взял меня с собой.
— В любом случае тебе нужно ему позвонить и сказать, что ты здесь. Передай, что ты у меня поужинаешь, а потом я отвезу тебя домой, — добавляю я.
Позвонив, Даньель ходит по комнатам и разглядывает обстановку. Он поднимается и на чердак и возвращается вниз только некоторое время спустя.
— Есть еще одна кровать, так что я мог бы заночевать здесь, — говорит он. — Тогда тебе не придется отвозить меня обратно. Папиному другу все равно.
Потом Даньель спрашивает у меня о контейнере, что стоит возле дома, и предлагает свою помощь, чтобы занести коробки в дом и достать из них книги. Пока я готовлю еду, он рассматривает расставленные на полке книги и, как я замечаю, берет толковый словарь исландского языка и перелистывает его. Приподняв словарь, он интересуется, сколько слов существует в исландском. Я на секунду задумываюсь и говорю, что их примерно шестьсот тысяч.
— А сколько, по-твоему, слов хватает для жизни? — Он стучит пальцем по обложке словаря, чтобы придать вес своему высказыванию.
Объяснить ли мне ему, что, согласно последним исследованиям, для выражения своих мыслей люди используют все меньше слов, а число тех, кто употребляет более пятисот слов, постоянно сокращается? И открыть ли ему, что лишь пятнадцать процентов взаимодействий между людьми выражается посредством слов? Взять хотя бы Торвальдюра — маминого брата, который целых десять лет прожил на другом континенте. Если верить ему, для беззаботной жизни он обходился двадцатью словами. Торвальдюр был твердо убежден, что именно по причине языка люди и не понимают друг друга.
— Трудно сказать, — отвечаю я Даньелю.
— По-твоему, четырехсот слов хватит?
Я готовлю лазанью для парня, который помытарствовал по миру и выучил слово stinningskaldi — «сильный ветер в шесть баллов», хотя оно ему совсем не требуется, даже если этот ветер дует ему в лицо. Не пригодится ему и то знание, что существует более ста наименований ветра в зависимости от того, откуда он дует, сухой он или влажный, холодный или мягкий.
— Четыреста слов могут тебя далеко завести, — подтверждаю я. (И зачем это «далеко завести»?)