Джума
Шрифт:
Именно здесь, в Герате, охваченном войной, он впервые усомнился в праведности своей миссии. И то, что раннее казалось простым и понятным, внезапно трансформировалось в громадный, необъятный по размерам, заслонивший собою весь белый свет, знак вопроса: "Во имя чего мы, люди, воюем?". Он не мог найти ответ и не понимал, зачем и почему столько веков человечество упорно идет по дорогам войны, сокрушая в неистовой ярости воздвигнутые другими оазисы любви и красоты. Завтра, на рассвете, ему предстоит сделать первый шаг по одной из таких дорог и сейчас, стоя в тени минаретов грандиозного
" -... Когда-нибудь тебе придется за это заплатить. И плата может оказаться ценою в жизнь, - словно издалека донесся до него голос деда.
– Но к моменту расплаты ты можешь стать причиной гибели десятков, сотен других людей. Одной твоей жизни не хватит. Значит, по векселям твоих грехов будут платить твои дети, внуки и правнуки, еще не родившиеся..."
Глава вторая
Меж двух забайкальских хребтов - Черского и Даурским, в оправе сосновых лесов, переливаясь холодным диамандовым блеском вод, плавно изгибается ветка Оленгуя.
За последние годы бассейн реки стал объектом добычи и обработки древесины. К юго-востоку от Белоярска на Оленгуе появились станция, поселок, лесопромышленный комбинат. Прежде лес сплавлялся молем, но потом проложили трассу и открыли круглогодичную доставку леса автотранспортом.
Несмотря на кипучую деятельность человека, на Оленгуе оставалось немало заповедных, хранящих многие тайны, мест, куда с давних времен стремились отшельники и староверы, пытаясь скрыться от недремлющего государева присмотра и надеясь вдали от мирской суеты, в единении с суровой, но, по-своему, красивой природой, обрести покой и смирение в непрестанных молитвах. В одном из таких мест и построил небольшое зимовье Ерофей Гурьянов.
Немало слухов и преданий ходило в этих краях об Оленгуйской обители. Будто еще в гражданскую, спасаясь то от "красных" то от "белых", вышли к ней жители одной из деревень, в основном, старики, бабы да ребятишки. Многие из них знали, что в незапамятные времена стояло здесь большое поселение староверов. Со временем, кто умер, иные же на другое место перебрались. Строения постепенно ветшали, разрушались и с годами вовсе сошли на нет. Поросло все травой, лишь кое-где виднелись остовы некогда крепких домов.
И каково же было их изумление, когда внезапно взорам открылся крепкий частокол, за которым, как Божье чудо, возвышалась заново срубленная обитель. Сказывали старики, жили в ней образованные, искренне почитавшие веру и Бога, праведники - убеленные сединами старцы, заброшенные сюда смерчем братоубийственной войны.
В страшные те годы люди были подобны горстке легкого семени. Подхваченные ветром, рассыпались они по окраинам бывшей империи, а какие и далее - по чужим краям и палестинам.
Покинув рагромленные и разграбленные монастыри и лавры, ушли старцы в непроходимую сибирскую тайгу, но прежде, чем кануть в вечность, немало лампадок любви и веры затеплили в душах людских.
... В добротно срубленном доме, состоящем из просторных сеней и двух светлых комнат, в этот час находились двое постояльцев.
Рядом с лежанкой, на резной табуретке, неестественно прямо сидела темноволосая девушка. Сцепив лежащие на коленях пальцы рук, она с напряженным вниманием всматривалась в лежащего перед ней человека.
Каждый раз, когда он начинал говорить, она, слегка наклонившись и подавшись вперед, старательно прислушивалась, хмуря брови и пытаясь проникнуть в смысл слетавших с его губ слов. Временами ей, по-видимому, это удавалось. Но услышанное и, похоже, понятое вызывало у нее крайнее недоумение, отчего лицо ее приобретало, по-детски, обиженное и недовольное выражение.
Посидев еще некоторое время, она поднялась и, бросив на лежащего горестный, сочувственный взгляд, принялась собирать на стол. Весь ее вид говорил о том, что делает она это, скорее, по привычке и в силу необходимости, которая, в свою очередь, не доставляет ей ни радости, ни удовлетворения.
Постояльцами были Сергей Астахов и Наталья Артемьева.
Она собралась уже сесть за стол, когда вспомнила наставления Ерофея. В первый день своего пребывания здесь они показались ей несерьезными, несущими налет театральности и в чем-то - лжи и лицемерия. Наталья, не считая нужным скрывать свой скептицизм, честно призналась Гурьянову, что никогда не верила, а уж теперь, после всего происшедшего, и подавно не верит никому, ничему и ни во что. Ерофей Данилович, выслушав ее тираду, произнесенную раздраженно, срывающимся голосом, долго молчал, опустив голову. Потом...
"Так не бывает, дочка, - вспомнился ей его тихий голос.
– Человек, живущий без веры, мертв от рождения. Видать, по ошибке посередь живых обретается. Ты, вот, к примеру, спишь, ешь, ходишь, слезы льешь, може, и радуешься когда. Но веришь! Веришь: мытарь, что мать твою загубил, рано али поздно наказан будет.
– Он кивнул на покоящегося на лежанке Астахова:- А за энтого хлопца кто верить будет? Он и рад бы сам, дак в беспамятстве пребывает. А сколь еще людей - слепых, немых, незрячих, - кто в вере святой нуждается? Неуж-то бросишь их, не подсобишь?.."
Она смотрела тогда на него со смешанным чувством недоверия, недоумения и даже любопытства. А он, между тем, продолжал...
"... Ты, дочка, не гляди на меня, словно я - фанатик какой.
– Я к Богу извилистой дорогой шел. Всякое на ей случалось: и грешил не в меру, а то и сам покинут да заброшен был. Почитай, всю жизнь шарахался, пристанище искал. Много стойбищ сменил да в разные годы...
Не слушай, коли люди говорят, время их ломает да корежит. Лихие люди зло творят - тем и живут. А коли с верой - век добра продлевается. Може, и сильная ты. Навроде, и никчему вера-то тебе. Но подумай, сколь скорбящих и одиноких в сей час по земле нашей идут. Помолись за них, дочка, дай чуток от силы своей..."