Джульетта
Шрифт:
Незаметно покосившись через плечо, чтобы проверить, достаточно ли выразительно у меня получилось, я заметила, что за мной идет человек, странно выделявшийся на общем фоне. Улицу заполняли любопытные туристы, молодые мамаши с колясками, чернявые бизнесмены, которые разговаривали по сотовым, оживленно жестикулируя, а подозрительный тип был одет в заношенный спортивный костюм и очки е зеркальными стеклами, не скрывавшими, однако, что он не сводит взгляд с моих пакетов.
Или это у меня разыгралось воображение? Может, прощальные слова президенте Макони так подействовали на нервы? Я остановилась перед витриной магазина в надежде, что
Только тут я впервые ощутила блошиные укусы страха, как это называла Дженис. Пары глубоких вздохов мне хватило, чтобы перебрать все возможные варианты, хотя фактически выход был один. Если продолжать уличное дефиле, рано или поздно бродяга нагонит меня и выхватит сумку или проследит до гостиницы и подкараулит позже.
Мурлыкая себе под нос какой-то мотивчик, я вошла в магазин. Едва за мной закрылась дверь, я бросилась к продавцу с вопросом, можно ли мне выйти через черный ход. Не поднимая головы от каталога мотоциклов, он молча ткнул пальцем в направлении противоположной двери.
Через десять секунд я пулей вылетела в переулок, чуть не опрокинув целый ряд скутеров, припаркованных бок о бок. Я понятия не имела, где нахожусь, но это ничего: важно, что сумки были при мне.
Выходя из такси позади отеля «Чиусарелли», я рада была отдать водителю все, что угодно, но при виде слишком щедрых чаевых таксист покачал головой и вернул большую часть.
– Мисс Толомеи!
– чуть ли не в панике кинулся ко мне диретторе, едва я вошла в вестибюль.
– Где вы были? Только что заходил капитан Сантини. В форме! Что происходит?
– О!
– попыталась улыбнуться я.
– Может, он хотел пригласить меня на чашечку кофе?
Диретторе Россини гневно глянул на меня, приподняв брови заостренной аркой неодобрения.
– Мне не показалось, что капитан был здесь с романтическими намерениями, мисс Толомеи. Я настоятельно предлагаю вам ему позвонить. Вот его телефон.
– Он благоговейно подал мне визитку, словно святую облатку.
– На обратной стороне, видите? Я полагаю, - повысил голос диретторе Россини, когда я прошла мимо него по гостиничному холлу, - что вам следует позвонить ему немедленно!
Чтобы открыть мамину шкатулку, мне потребовался почти час и несколько походов на ресепшен. Перепробовав все имевшиеся в моем распоряжении инструменты: ключ от номера, зубную щетку и телефонную трубку, - я сбегала вниз одолжить пинцет, затем кусачки для ногтей, иголку и, наконец, отвертку. С каждым моим появлением диретторе Россини становился все мрачнее.
В конце концов, мне удалось справиться с задачей, не просто открыв заржавевшую защелку, а отвинтив весь запорный механизм, что заняло довольно много времени - отвертка оказалась маловата. Но я опасалась, что диретторе просто взорвется, если я еще раз спущусь на ресепшен с просьбой.
Упрямство замка сверх всякой меры подогрело мои ожидания, поэтому я откинула крышку, задыхаясь от нетерпения и предвкушения. Исходя из легкости шкатулки, я убедила себя, что там что-то хрупкое и очень ценное, но, открыв ее, увидела, что ошиблась.
Внутри не оказалось ничего хрупкого, там были только бумаги, и без всяких водяных знаков. Ни денег, ни акций, ни купчих на крепости, лишь письма в конвертах и разные печатные тексты, скрепленные степлером либо скатанные в трубку и удерживаемые потрескавшимися резинками. Единственными более-менее
Некоторое время я рассматривала распятие, размышляя, достаточно ли оно старинное, чтобы оказаться ценным, но это было сомнительно. В любом случае это всего лишь серебро и, насколько я понимала, в нем нет ничего примечательного.
То же самое можно было сказать и о томике «Ромео и Джульетты». Я несколько раз перелистала книгу, пытаясь уяснить, в чем ее ценность, но ни на страницах, ни между ними не оказалось ничего, что давало бы надежду. Не было даже пометок на полях.
В блокноте, напротив, нашлись интересные наброски, которые при наличии узкоспециального опыта можно было интерпретировать как имеющие отношение к поискам сокровищ, но с равным успехом это могли оказаться рисунки, вдохновленные походами по музеям и паркам со скульптурами. Внимание матери - если это был ее блокнот и ее рисунки - особенно привлекла одна работа, двухфигурная композиция: коленопреклоненный мужчина держит в объятиях полулежащую женщину. Не будь ее глаза открыты, я бы решила, что она спит или даже мертва. В блокноте скульптура была зарисована раз двадцать, но в основном фрагменты - черты лица, например. Признаюсь, ни один рисунок не пролил свет на загадку, отчего мама так заинтересовалась этим произведением.
На дне шкатулки лежали шестнадцать писем - пять от тетки Роуз, умолявшей мою мать бросить «дурацкие идеи» и вернуться домой, еще четыре тоже от Роуз, но они пришли, видимо, уже после маминой гибели и остались невскрытыми. Оставшиеся письма, адресованные моей матери, были на итальянском, и имена отправителей были мне незнакомы.
Помимо этого, в шкатулке не было ничего, кроме напечатанных на машинке текстов - одни помятые и выцветшие, другие не такие старые и более гладкие, все, кроме одного, на английском. Ни один листок не походил на подлинник; за исключением итальянского все это были переводы, напечатанные не раньше двадцатого века.
По мере знакомства с моим бумажным наследством мне постепенно становилось ясно, что в кажущейся неразберихе есть и ритм, и логика, и когда я это поняла, мне сразу удалось разложить листки на кровати в некоем подобии хронологического порядка:
дневник маэстро Амброджио (1340);
письма Джульетты к Джианноцце (1340);
признание брата Лоренцо (1340);
la Maledizione sul Muro (1370) [18] ;
тридцать третий рассказ Мазуччо Салернитано (1476) [19] ;
«Ромео и Джульетта» Луиджи Да Порто [20] (1530);
«Ромео и Джульетта» Артура Брука [21] (1562);
«Ромео и Джульетта» Уильяма Шекспира (1597);
генеалогическое древо Джульетты и Джианноццы.