Джонсон
Шрифт:
– Так для этого её надо не столько постоянно отслеживать, – усмехнулся Фил, – сколько предугадывать тенденции её будущего развития. Прогнозируя и заранее готовясь к тому, что нас ждет. Хотя бы в недалеком и самом ближайшем будущем.
– Если мы не изменим своё поведение, – поняла Джонсон.
– Для чего и нужны мозги, – усмехнулся ей Андрей.
– Задействуя для этого свой предыдущий жизненный опыт, – усмехнулся Фил, – управления и умом и телом. Свою виртуозность!
– А не просто плывя по воле волн текущих обстоятельств, – усмехнулся Андрей.
– А ещё лучше, – подхватил
– Мешая им нежиться в комфорте, – согласилась Джонсон.
Так, вяло-по-вялу трепыхаясь в словах и в шагах, они проходили мимо «Горизонта». Куда и решили заглянуть. Чтобы продолжить общение, повысив его градус. И оживив интерес.
На что молодая чета отреагировала полнейшей нерешительностью и пассивной замкнутостью в четырех стенах своего однокомнатной квартиры. Найдя это прямым противоречием с контекстом:
– Фу-у, «Гарик»… – отреагировала избранница Андрея и многозначительно посмотрела на него.
– Мы не ходим по таким местам! – поймал он её взгляд и понимающе ей улыбнулся.
Таким образом Лёша, Джонсон и Анна оказались перед фактом набитого до отказа молодой четы бара, который Джонсон тут же охарактеризовала как вечер встреч её бывших одноклассников. Который совершенно вылетел у неё из головы и теперь воткнулся. Естественно, менее совершенно.
Свободными от плотного общения экс-школьников с трёх параллельных классов были лишь круглые плюшки табуретов у стойки. И Лёша, укрепляя под стойкой слабый дух заказного пива нелегальным «Маккормиком», накануне купленным им для празднования успеха экспансии по обретению счастья, наблюдал как вокруг Джонсон, полилогом входящей в рефлексию школьных воспоминаний, постепенно собралось десятка полтора восхищённых школьных поклонников. Что выдавало в ней «Синдром Королевы» с её неуёмной жаждой покорять и его парадоксальной фазой – быть покорённой, основанной на эффекте «Троянского коня». Но быстро поняв, что все они для неё – пройденный этап, Лёша закрыл чувство ревности в погреб небытия и вербально предоставил Джонсон свободу самой форматировать программу действа. Понимая, что тем только выиграет, подчеркнув доверие к ней и отличием от её возможных «бывших», вынужденных из-за тирании ревности навязывать ей диктат поведения.
Заметив краем глаза, что Джонсон хочется танцевать и боясь выделений огорчения по поводу того, что Лёша давно уже был чужд подобного рода культмассовых мероприятий, он попросил исполнить этот обряд Леона. С которым несколько минут назад его познакомил один из друзей Джонсон, официально представив того как своего лучшего друга.
Визуально Леонид почти не уступал ему, и Лёша решил, что ей будет приятно с ним пообщаться.
– Леон, потанцуй с Джонсон. А то я не умею, – скромно признался Лёша.
– Что? Правда, можно? – обрадовался тот, не
И войдя в сферу её сияния, Леон галантно пригласил её на танцевальное слияние. Если бы у него был не «Галант», а «Делика», он, конечно же, был бы более деликатен.
– Можно, я потанцую? – подошла Джонсон к Лёше.
– Конечно, танцуй, – милостиво отпустил он ей грех.
Леон танцевал очень даже неплохо. И за парящей в пируэтах парой приятно было наблюдать, вкрадчиво потягивая «ерш» с искрой воображения, высверкивающей как бы он сам, должно быть, корчился б на месте Леона, не окажись его под рукой провидения.
Расстались они опрятно улыбаясь друг дружке. Так что Лёша даже позавидовал в этот момент Леону. Но зависть частично была погашена улыбкой Джонсон, в которой просвечивала и таяла воском благодарность за оргию (сокр. от – «организацию»). Но чтобы добиться об зависть, он спросил Джонсон:
– Ты научишь меня танцевать?
– Конечно, научу, – подлетела та на волне эйфории. Но упала в любопытство. И улыбка не сходила с пораженного эдакой проказницей лица, а напротив – заходилось смехом. – Ты на меня смотришь так, – улыбнулась Джонсон, – будто знаешь обо мне что-то, чего я и сама о себе не знаю.
– Я знаю о тебе абсолютно всё! – заявил Лёша.
– Уже? – удивилась Джонсон. – И кто же меня сдал? – и избирательно огляделась вокруг, подозрительно сканируя тех, с кем он общался, пока она танцевала.
– Я вижу тебя всю целиком, – усмехнулся Лёша над её бытовым контекстом, – а не только твою заднюю часть.
– Заднюю? – ещё больше удивилась Джонсон, непроизвольно поправляя короткую шерстяную юбку.
– Твоё прошлое, – усмехнулся Лёша над тем, как забавно и низко для неё это прозвучало. – Да и ты знаешь из него только то, кем ты всё это время хотела бы себя видеть. Корчась ради этого перед другими, как Чарли Чаплин. А не то черно-белое немое кино, которое действительно с тобой происходило.
– И чего же, по твоему, я в себе не замечала? – озадачилась она.
– Из этих попыток узнать о себе ты сможешь понять только то, что не знала себя раньше так, как на момент узнавания.
– Тогда что же ты знаешь? – улыбнулась Джонсон, решив что все его слова это лишь каламбуры для заигрывания с нею и включаясь в игру. – И как я смогу себя познать?
– Мне нельзя тебе этого говорить, – улыбнулся Лёша загадочно, – ведь атрибутом познания является сомнение. А потому, пытаясь оправдаться, ты сразу же начнёшь себе противоречить. А затем – и мне. А я не хочу тебя менять. Ведь ты нужна мне такой, какая ты есть сейчас. А не та, какой ты являешься на самом деле.
– И какая же я на самом деле? – невольно удивилась Джонсон.
– Этого мне тем более нельзя тебе рассказывать, – усмехнулся Лёша. – Потому что вначале это направит твой познавательный рефлекс не в сторону твоей сущности, а в противоположную ей и постоянно пытающуюся её изуродовать действительность. Разочаровав тебя не только в твоих поступках, но и в данной тебе действительности вообще. Повергнув тебя в глубокий внутренний шок и отстраненность. А я хочу всегда видеть тебя только веселой и жизнерадужной!