Джон Кеннеди
Шрифт:
Кеннеди не решился атаковать Айка прямо, но видел свою задачу в том, чтобы выступить против политики Эйзенхауэра столь же твердо, как и против политики Никсона. Потому что, пока он не переубедил избирателей в необходимости изменения политики и команды Эйзенхауэра, он мог почти наверняка проиграть выборы, так как Эйзенхауэр все еще был мощной силой, как показали последние дни кампании, когда президент был в растерянности. Согласно предварительным опросам, Кеннеди убедительно лидировал; это было тем, что Артур М. Шлезингер-мл. назвал «сдержанным незаметным отливом»; Кеннеди тогда же заметил: «На прошлой неделе Никсон запаниковал и побудил Айка заговорить, и в каждом слове слышалось: «Я чувствую, что теряю голоса избирателей» [55] . Он мало что мог сделать, кроме как рассчитывать на искусство Айка (к которому, к счастью для Кеннеди, обратились слишком поздно); но он мог атаковать его репутацию — что и сделал. Появились предостережения по поводу множества совершенных и несовершенных ошибок и тяжести грядущих перемен: «За обманчивым фасадом мира и процветания скрыты опасно растущие, нерешенные, долго откладываемые проблемы, которые неизбежно вырвутся на поверхность в течение ближайших четырех лет во время работы следующей администрации: отсутствие паритета в реактивном вооружении, подъем коммунистического Китая, отчаяние слаборазвитых народов, взрывоопасная ситуация в Берлине и в Тайваньском проливе, ослабление НАТО, недостаток соглашений по контролю над вооружениями и все наши внутренние проблемы с фермерскими хозяйствами, городами и школами» [56] . Эти и другие темы подчеркивались все время в период проведения кампании; сегодня
55
Шлезингер. СД. С.76; Пол Б. Фей-мл. Удовольствие от его общества. Нью-Йорк, Харпер и Роу, 1966. С.59.
56
Речь в национальном пресс-клубе 14 января 1960 г. // ПС. С.18.
57
14 августа 1958 года; перепечатано из СМ. С. 33–45. Рассматриваемая версия, относимая на счет суждения Бернса о речи (Бернс. Джон Кеннеди. С. 190–191), не содержит прямой параллели с 30-ми годами Британии. Замечание Болдуина относится, разумеется, к ПАС.
58
1 октября 1959 года; СМ. С.19, 13–14.
Мы должны напомнить себе, что сейчас нам известно, что Кеннеди этого не сделал: не было войны между Советским Союзом и Соединенными Штатами, а затем советская экономика начала приближаться к своему краху исключительно из-за собственной хронической и неизлечимой неэффективности. И все же непоследовательность и противоречия в высказываниях Кеннеди очевидны; то, что сей факт не был замечен ни самим выступающим, ни его слушателями, возможно, вызывает наибольший интерес. Американцами владело как беспокойство, так и самомнение: они требовали от администрации Эйзенхауэра столь многого и одновременно хотели, чтобы все оставалось по-прежнему; они опасались ядерной угрозы, экономического краха и потери национальной независимости, но, как и их молодой оратор, верили, что современный американский капитализм «может время от времени замедлять свой ход или демонстрировать слабость. Но он способен достичь гораздо больших высот, чем мистер Хрущев когда-либо видел или мог себе представить. Он может создать защиту, которая нам нужна, и школы, и дома, и промышленность — и в то же время помочь сформировать ситуацию могущества и стабильности во всем некоммунистическом мире» [59] . Другое противоречие, скорее кажущееся, чем реальное, но в то же время и более опасное, заключалось в попытке Кеннеди использовать свои предостережения о национальной угрозе и слабости в качестве причины, по которой он настаивал на необходимости переговоров с Советским Союзом. Его точка зрения действительно была проста и заключалась в том, что ядерная война столь ужасна, что обе стороны были весьма заинтересованы в установлении мирных отношений и, следовательно, налаживании дипломатических связей; он не намеревался вести переговоры с позиции слабости, но американцам, как и другим, было легко истолковать его слова неверно, увидеть в нем скорее Чемберлена, нежели Черчилля.
59
Там же. С. 13.
Но тогда выступления сделали свое дело: если Кеннеди не удалось напугать американский народ, заставив поверить, что они стоят на краю самого опасного момента в своей истории, то, по меньшей мере, он убедил самого себя. Но его настойчивость никому не показалась ненадуманной. Тем не менее суждение было таково, что если выборы потребуют обсуждения этих вопросов, то Кеннеди «заслужит проигрыш» (что совсем не то же самое, что сказать о Никсоне, что он «заслужит выигрыш»).
Но существовало три фактора, помогавших Кеннеди, которые подпитывали друг друга и все вместе предали значительность победе на выборах 1960 года. Первым фактором было всеобщее чувство неудовлетворенности и беспокойства в связи со спадом в 1957–1958 годах и кризис в американо-советских отношениях, что подтвердила неудача на встрече в Париже, усугубленная инцидентом с самолетом У-2 (Советский Союз распорядился сбить шпионский самолет У-2, пролетавший над его территорией, и воспользовался этим случаем в целях пропаганды в полной мере). Возможно, американцам трудно поверить, что их мир и процветание будут длиться долго; может быть, по пуританскому обычаю, они хотели наказать себя за то, что им так хорошо жить; как бы то ни было, Никсон не был и наполовину более убедителен, чем Эйзенхауэр. Эти треволнения наверняка помогли демократам (и Кеннеди, как мы видели, постарался сделать их более убедительными и приспособленными к местным условиям), но сами по себе не были решающими. Тем не менее эффект беспокойства был усилен вызовом, брошенным поколением. Начиная с 1945 года, когда солдаты стали возвращаться с войны, в американской политике наметилась тенденция, направленная против существующего порядка, которую с блеском использовал Кеннеди в своей массачусетской предвыборной кампании. Теперь он обратил свой призыв к национальным ценностям, перенеся акцент со слабых сторон на достоинства. «Наша страна молода, — сказал он 4 июля, — созданная 184 года назад молодыми людьми, сегодня она имеет молодое сердце, юный дух, ее благословили новые молодые лидеры обеих партий, обеих палат конгресса и губернаторы всех штатов. Белому дому в равной мере нужны сила, здоровье и энергия этих молодых людей» [60] , и Ричард Никсон был человеком, который не мог этого обеспечить, потому что, хотя, «разумеется», он был молод, но «его подход был устаревшим, как у Маккинли» [61] .
60
4 июля 1960 года; ПС. С.93.
61
Принятие речи кандидата на пост президента, 15 июля 1960 года. Там же. С. 100.
Это обращение к силе и энергии, несомненно, было смелым: публика еще помнила правление Эйзенхауэра, его сердечные приступы и боли в животе, и не знала о проблемах Кеннеди со здоровьем. Тактика имела заметный успех. Кандидатство Кеннеди открыло дорогу молодым смелым идеалистам, многих из которых вдохновили кампании Эдлея Стивенсона. В последнюю неделю своей кампании он выдвинул предложение о создании Корпуса мира. Реакция была незамедлительной и вызвала широкий отклик: пресса одобряла, Ричард Никсон — нет («эта программа внешне хороша, но опасна внутренне») [62] . Это был решающий момент: возможно, более чем на что-либо другое во время кампании, он указывал на то, что Кеннеди собирался сделать. Но Кеннеди также привлек на свою сторону множество не столь альтруистично настроенных бунтовщиков против высшего военного офицерства и высокопоставленных чинов, против всех этих осторожных консервативных старомодных политиков, которые позволили Джо Маккарти так долго действовать, которые полностью предоставили Уолл-стриту и его союзникам управлять экономикой (чаще всего вспоминается высказывание «что хорошо для «Дженерал моторз» — хорошо для Америки»), стояли
62
Джерард Т. Райс. Смелый эксперимент: «Корпус мира» Джона Ф. Кеннеди. Нотр-Дейм, Иллинойс, издательство Нотрдеймского университета, 1985. С.16.
Но самым драматичным вопросом 1960 года оставался религиозный. Возможно, в 90-годах, когда между и внутри наций религиозный вопрос стал очень настоятелен и горячо обсуждается политика поликультурализма, проще понять, что было многими поставлено на карту в то время. В тот момент, когда американская политика формировалась под влиянием расового, классового и внешнеполитического вопросов, многим наблюдателям и участникам было трудно увидеть за страстями, поднятыми «религиозным вопросом», что-то, кроме атавизма и устаревших взглядов. Сегодня, когда нам все время настойчиво напоминают о силе религии как пути индивидуального и социального отождествления, мы можем осознать огромную важность кандидатства и победы Кеннеди для понимания Соединенных Штатов в 1960 году, а также того, с помощью каких инструментов убедительно удалось добиться небольшого, но подлинного социального прогресса.
Сенатор Юджин Маккарти, слегка угрюмый и, несомненно, искренний обозреватель жизни семьи Кеннеди, заметил с сожалением, что кандидат-католик был очень неважным католиком. Эго было неправильно. Пожалуй, не считая сестру Кэтлин, которая вышла замуж за пределами США и за человека другой веры, Джек был очень привержен в вопросах веры и, хотя в своей частной жизни не являлся образцом христианина, но добросовестно придерживался ритуалов веры, молясь, регулярно ходя к обедне и искренне наслаждаясь хорошей проповедью [63] . Он отказывался подавать себя как кандидата-католика, говоря, что не уверен, что проголосовал бы за себя в этом случае, но, несмотря на советы, был готов публично отстоять право католика на выдвижение своей кандидатуры на пост президента. Он мог открыто обсудить эту тему и серьезно ответить на все вопросы, касающиеся предмета, даже самые глупые. Эта политика обернулась добром и оказалась хорошим упражнением в самоопределении. Нравилось ему или нет, он был кандидатом-католиком и ему пришлось взять на себя ответственность этой роли. Не то чтобы действительно не хотелось этого делать: его неприятие сектантской политики было искренним, но он имел в виду прежде всего уши протестантов. Это не объясняло всего. Его ощущение себя членом преследуемого религиозного меньшинства было очень прочным; он не собирался предавать своих людей, дипломатично обыграв религиозный вопрос, далее если бы у него была такая возможность, чего, тем не менее, не было.
63
Частная информация.
Протестанты Соединенных Штатов успешно себя защитили в 20-е годы нашего столетия, когда настояли на своей идее Америки как республики, проведя ограничительный Закон об иммиграции в 1921 году, а в 1924-м разгромив Эла Смита. С тех пор они постепенно утратили свои завоевания: Франклин Рузвельт отменил запрет и ввел иудеев и католиков в самый центр федерального правительства, и с 1945 года обе группы, особенно католики, добились огромных преимуществ в предвыборной политике: даже Филадельфия стала демократической. Пришло время, когда белые протестанты обнаружили, что они являются просто другой этнической группой, вместо того, чтобы, как когда-то давно, считаться американцами. Можно было ожидать некоторого роста социальной напряженности, даже насилия; но был принят закон о несанкционированных действиях. Благодаря Закону об иммиграции (одной из мелких обязанностей Кеннеди была их корректировка или отмена) доля иностранцев в США снизилась с 13 % в 1920 году до 5,6 % в 1960-м, в то время как численность населения возросла со 106 миллионов до 179. В этнических и религиозных вопросах разногласия сменились растущей стабильностью; одно за другим выросло два поколения американцев, которые за время «Нового курса» и большой войны за демократию научились стыдиться предубеждений, как показало предварительное голосование в Западной Вирджинии. Одним словом, Кеннеди втолкнули в открытую дверь, но это не уменьшило необходимости политической смелости и не избавило предприятие от риска историки сейчас обсуждают этот вопрос так же, как это делали журналисты и политологи в то время, но наиболее вероятно то, что религия Кеннеди почти стоила ему выборов. Было ясно, что его кандидатура — смелый и неизбежный вызов одному из самых старых, могущественных и наименее терпимых американских предрассудков.
Наиболее благоприятный момент для кампании наступил в сентябре, когда Кеннеди встретился лицом к лицу с министрами-протестантами в Хьюстоне, штат Техас. «Они устали от того, что их называют фанатиками за их оппозиционизм к католиками, — сказал Пьер Сейлинджер, помощник Кеннеди по связям с прессой, — но их вопросы продемонстрировали, насколько они были далеки от реальности: один из них поинтересовался, будет ли просить претендент у кардинала Кушинга, «собственного настоятеля мистера Кеннеди в Бостоне», одобрения политики отделения церкви от государства. Кеннеди не позволял такого рода вопросам сбить себя с толку («Я являюсь кандидатом на пост президента, а не кардинал Кушинг») [64] . Он отвечал с достоинством и уважением, а его речь, возможно, была самым успешным выступлением, касавшимся религиозной свободы и равенства, когда-либо сделанным американским политиком (наверняка американцы об этом читали и слышали более, чем кто-либо другой). «Я считаю, что в Америке наступит время, когда религиозная нетерпимость окончится, когда ко всем людям и церквям будут относиться одинаково, когда у каждого человека будет право посещать или не посещать церковь по собственному выбору, когда не будет голосования за или против католика, как и любого другого препятствия для голосования, и где католики, протестанты и иудеи как в светской, так и религиозной жизни будут воздерживаться от пренебрежения и разногласий, что так часто мешало им в прошлом, и вместо этого содействовать американскому идеалу братства… Я верю в такую Америку и за нее сражался на юге Тихого океана, как и мой брат, погибший за нее в Европе. И тогда никто не сможет сказать, что у нас «разногласия в лояльности», что мы «не верим в свободу» или принадлежим к нелояльной группе, которая угрожает «свободам, за которые погибли наши отцы» [65] .
64
12 сентября 1960 года. ПС. С. 135–136.
65
Там же. С. 131–132.
Кеннеди и его избирательная команда были уверены, что эта речь поможет его кампании или разрушит ее. Возможно, более эффективным было бы обратиться к интересам католиков, иудеев, неверующих и либералов, чем уверять не-католически настроенных приверженцев, которые продолжали муссировать религиозный вопрос до самого дня выборов. Но настойчивость Кеннеди победила, а вместе с ней пришла и окончательная победа, правда, малая; и красноречие, ум и убежденность, с какими он отстаивал свое право, как и право всех граждан-католиков претендовать и стремиться в этой стране на пост президента, навсегда закрыли этот вопрос. Это было важным делом в длительных попытках побудить традиционную Америку принять современность.
Но если право католика выдвигать кандидатуру на официальный пост следовало защитить, то гораздо более важным было убедить большинство избирателей, что именно этот католик более других подходил на пост президента в этом году. Несмотря на толпы обожавших его, задача могла бы стать для Кеннеди трудновыполнимой, если бы не согласие Никсона появиться вместе с ним на четырех теледебатах. Сегодня этот ритуальный турнир является частью предвыборной политики, поэтому трудно понять, почему предложение об их проведении в 1960 году выглядело радикальным: но они состоялись, хотя Никсон мог благополучно уклониться от состязаний. Но он проигнорировал указание на то, что его участие только придаст популярности Кеннеди. Он считал, что сможет разбить его с помощью аргументов. Это было полным просчетом.