Джон Кеннеди
Шрифт:
Кеннеди не искал этого (хотя доходили темные слухи о том, что его отец подкупил жюри), но и не отвергал: вручение этой премии стало одним из самых замечательных моментов его жизни, которыми он мог гордиться. Даже если временами у него возникала мысль отказаться, то он ее тотчас гнал, так как основанием для этого служило лишь то, что он не являлся единственным автором книги: он обвинял себя в мошенничестве, в том, что тем самым приобретает дурную репутацию, хотя во многих отношениях он был автором (даже если труды знающих толк в литературе конструктивистов не имеют никакой ценности, то, по крайней мере, они показывают, насколько запутано понятие авторства) — обвинять себя означало обвинять невиновного. И даже глава о Джордже Норрисе, в основном написанная Соренсеном, подчеркивает достоинство сенатора-протестанта, поддержавшего на президентских выборах 1928 года Эла Смита, который был католиком — еще одна черта Кеннеди. Таким образом, моральная дилемма заключалась не в самом деянии, как часто бывает в Америке, когда что-то пытаются скрыть, в результате чего журналисты начинают задавать «неудобные» вопросы. Дрю Пирсон действительно утверждал, что Соренсен — такой же реальный автор. У Кеннеди не было выбора. Как он заметил Соренсену, призывавшему быть осторожным, «это подвергает сомнению мою способность написать книгу, мою честь, когда я ставил свою подпись, и мою честность, когда я получал Пулицеровскую премию» [49] . Он мог повторить вслед за Дюма: «Я набирал сотрудников,
49
Соренсен. Кеннеди. С.69.
Основную массу времени после 1957 года он потратил на то, чтобы стать президентом. Он поддерживал своих основных избирателей тем, что последовательно отстаивал контроль Демократической партии в Массачусетсе и, чтобы о нем узнали демократы во всей Америке, продолжал помещать статьи в газетах и журналах и использовать методы, опробованные в Массачусетсе, на более высоком уровне, принимая столько приглашений выступить, сколько мог себе позволить. Это означало, что он пропускал много заседаний, но это обстоятельство никогда его не останавливало, и он продолжал идти своей дорогой, точнее, воздушным путем. Позже Тед Соренсен (который, по обыкновению, был на стороне Кеннеди) вспоминал, как он вручную устанавливал «дворники» на небольших самолетах под проливным дождем, как смотрел вниз с места второго пилота, отыскивая посадочную полосу, или держал закрытой аварийную дверь весь путь от Финикса до Денвера. Как утверждает Соренсен, однажды им угрожала реальная опасность, когда во время полета в Рино в мотор чуть не попала горлица, при заходе на посадку в Скалистых горах. Это путешествие они завершили ночью на другом, одномоторном, самолете, пилот которого всю дорогу уверял их, что одного мотора для безопасности достаточно, так же как и двух. Они приземлились в одном конце аэропорта Рино, «в то время как чины от демократической партии и духовой оркестр ожидали нас, выйдя встречать более солидный двухмоторный самолет на другом конце поля, привезший двух удивленных промышленников» [50] . Соренсен вздохнул с облегчением, когда в 1959 году Джозеф Кеннеди отдал сыну во владение самолет «Каролина», названный так в честь младшей дочери Джека; и во время первичных выборов в 1960 году сенатор не упустил случая снисходительно поинтересоваться у отнюдь не щедрого Хьюберта Хамфри, как он может без этого обходиться.
50
Там же. С. 101.
Непрерывные поездки (Джеймс Мак-Грегор Бернс подсчитал, что в 1957 году у Кеннеди было, «по меньшей мере, 150 выступлений по всей стране», и в 1958 — «вероятно, на две сотни больше») [51] дали ему широкие, хотя и поверхностные впечатления о Соединенных Штатах, но их целью было не столько получить знания об Америке, сколько помочь Америке узнать Кеннеди. Своим желанием работать в качестве кандидата от Демократической партии в любом месте и в любое время он показал себя истинным ее приверженцем (Ричард Никсон, будучи республиканцем, поступал так же в 50-х годах); своим обаянием и красноречием, чему способствовал Соренсен, он убедил многих сомневающихся, что перед ними действительно возможный президент. Он не ограничивался обращением только к простым людям. «Я понял, что в политике нельзя далеко продвинуться, пока вы не станете «политиком для всех». Это означает, что вам следует иметь дело как с лидерами партий, так и с избирателями. И именно таким политиком я хочу быть» [52] . Он пришел в сенат, создав отдельную «организацию Кеннеди»; в раздробленном на фракции Массачусетсе у него не было шанса; но, чтобы выиграть президентские гонки, требовалось меньше, чем от разведчика [53] . Он достиг своего прежде, чем главы католичества попытались его обойти. Они оказались среди сильно сомневающихся, которые считали, что предубеждение против католиков, поднявшееся в связи с выдвижением Кеннеди, стоявшего на вершине лестницы, могло повредить католикам, стоявшим на ее низших ступеньках, но постепенно они начали понимать, что Кеннеди очень сильно отличается от Эла Смита. Особенно большое впечатление на них оказала его убедительная победа на перевыборах в 1958 году, после чего Джон Бейли из Коннектикута понял, что Кеннеди сможет вести Новую Англию, а Дик Дейли из Чикаго счел, что ему можно доверить Иллинойс. Дейли был близким помощником Эдлея Стивенсона, но тот уверил его в своем неучастии в гонках. Поэтому Дейли получил возможность поддержать Кеннеди и активно убеждал других католиков и городских боссов сделать то же самое. Ему помогала репутация Кеннеди как великолепного организатора рабочего класса, множество фондов и помощники предвыборной кампании: Кеннеди успешно удалось сгладить острые углы Билля Лэндрама-Гриффина и провести антипрофсоюзные меры, которые в 1959 году стали законом благодаря коалиции в конгрессе между республиканцами и демократами-южанами.
51
Бернс. Джон Кеннеди. С. 199.
52
Кеннет П. О’Доннелл и Дэвид Ф. Пауэрс, с Джо Маккарти. Джонни, мы плохо тебя знали: воспоминания Джона Фицджеральжа Кеннеди. Бостон, Литтл, Браун. 1972. С. 126.
53
Там же.
В 1960 году гонки были во многих отношениях предопределены переходом от одной политической системы к другой, и Кеннеди стоял во главе этих перемен. Боссы уже были не столь всемогущи, как раньше, но все еще имели вес, и Кеннеди благоразумно считался с ними. Но состоялись, кроме того, предварительные выборы, и только они смогли показать, что ему удалось преодолеть религиозный вопрос (чему напоминанием была поддержка боссов), доказав, что на его стороне избирателей больше, чем у любого другого демократа. К счастью, в этот переходный период ему не требовалось пройти ничего, кроме предварительного голосования: оно было необходимо, чтобы собрать съезд делегатов. Ему также не нужно было выигрывать на нем в условиях, когда оппозиция была чисто символической или отсутствовала вовсе. Ему был нужен бой — и победа, и благодаря Хьюберту Хамфри он получил и то, и другое.
Будучи политиком творческим, деятельным, восприимчивым, порядочным и немного наивным, Хамфри в некотором отношении являлся наиболее подходящим из демократов для предвыборного марафона 1960 года. Но это был не его год, хотя он упорно не хотел принять этот факт. Он был выдвинут от Миннесоты, где был неуязвим, и считал, что имеет хорошие шансы победить на предварительных выборах в штате, соседствующем с Висконсином. Кеннеди был с этим согласен, и много сделал для того, чтобы выдержать предвыборную борьбу до конца, и не собирался уклоняться от брошенного ему вызова. Демократы Висконсина в основном были выходцами из сельскохозяйственных районов, либералами и протестантами;
Западная Вирджиния была самым протестантским и коррумпированным из всех штатов. И поэтому давала Кеннеди прекрасный шанс. Если бы он обошел там Хамфри, то можно было бы забыть о религиозной теме; и он победил. Обе стороны прибегали к грязным трюкам, за которые потом приносили извинения, но когда все заканчивалось, то забывались все сомнения по поводу значимости результата. Кеннеди набрал 61 % голосов; он лидировал во всех округах, кроме семи; за него проголосовали фермеры, шахтеры и черные американцы. И, кроме того, он победил потому, что демократы Западной Вирджинии страстно желали доказать, что они не фанатики.
После этого кандидатство было почти гарантировано. Ни Линдон Джонсон, ни сенатор Стюарт Саймингтон — бесцветный политик, который мог бы стать кандидатом от партии, если бы Кеннеди и Джонсон устранили друг друга — не попытались ущипнуть Кеннеди на предварительных выборах, хотя им настоятельно следовало проявить свою перспективность: Джонсону — потому что он был хорошо известен в Вашингтоне как мошенник, которому не очень следует доверять, и был южанином; а Саймингтону — так как у него не было мощной поддержки на национальном уровне. Они позволили себе поверить тому, что съезд будут контролировать их друзья, имеющие большое влияние, в то время как Кеннеди был холодно-реалистичен с самого начала. Жизнь научила его не основываться на иллюзиях, когда он предпринимал что-нибудь серьезное (легенда о Камелоте, случись она в его жизни, вызвала бы его отвращение), и, возможно, его немного удивила глуповатость соперников. Саймингтон и Джонсон не снизошли до серьезной работы с делегатами округов, но не Кеннеди. Эдлей Стивенсон в который раз продемонстрировал склонность к тщеславию, нерешительность и уход в сторону, так что стало трудно поверить в то, что он окажется подходящим кандидатом в трудное время; кроме того, он уже дважды проигрывал. Кто еще оставался? Партия могла обратиться только к Кеннеди — теперь, когда он имел небольшое, но достаточное большинство делегатов, выигрыш на предварительных выборах и трудные переговоры с боссами. Действительно, если бы лидеры партии знали его слабые места в предвыборном марафоне, то знали бы также и уязвимые стороны его самого — но то же самое стало бы известно и Кеннеди о них. В отличие от тех, кто живет надеждами, он оценивал себя холодно и бесстрастно, как и свою кампанию, во время которой он направил усилия прежде всего на исправление недостатков. Замечательно то, что на выборах 1960 года никто из демократов не предпринял похожей попытки, пока не стало слишком поздно.
Таким образом, Кеннеди отправился на съезд в Сан-Франциско с достаточным количеством голосов, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на первой баллотировке, что также было правильным, так как он не мог рассчитывать, что все его избиратели твердо поддержат его на второй и третьей. Предпринятая в последнюю минуту попытка склонить мнение съезда на сторону Стивенсона полностью провалилась. Лидеры партии приступили к традиционному процессу зализывания ран, к которому с энтузиазмом примкнул и выдвинутый кандидат.
Но главная польза была в том, что это обещало стать одним из немногих важнейших поворотных пунктов его карьеры. Кандидатом в вице-президенты он предложил Линдона Джонсона, несмотря на то, что его брат Бобби и все остальные, к кому он обращался с вопросом, убеждали его не делать этого. Так же, как и в случае с изменением решения Стивенсона в 1956 году, это действие было несколько неожиданным, но, возможно, тому есть вполне логичное объяснение: Кеннеди произвел свои обычные хладнокровные расчеты и понял, что Джонсон будет полезен более, чем любой другой претендент. Демократам было важно усилить свои позиции в Техасе и на всем Юге (где Никсон и Эйзенхауэр зашли опасно далеко в 1956 году), и только Джонсон мог им это гарантировать. Допускал ли Кеннеди, что он примет предложение — другой вопрос, но у Джонсона были свои причины так поступить. Его прекрасное исполнение роли хозяина Сената при известном президенте-республиканце невозможно было повторить, если бы он был при демократе или даже при Ричарде Никсоне; время шло, а вице-президентство как национальный институт могло дать ему шанс покончить с его отождествлением с определенным местом и заново оформить верительные грамоты (это был человек, заявивший в первые 24 часа после смерти Кеннеди: «фактически, откровенно говоря, Джон Ф. Кеннеди был несколько консервативен, по-моему мнению» [54] . Таким образом, он ухватился за предложение Кеннеди, которое тот сделал, чтобы поддержать перешедших на его сторону. В пользу этого решения было много других аргументов, помимо предвыборных соображений. Джонсон столь же хорошо разбирался в делах, как и президент, и, вероятно, был наиболее подходящим демократом, который мог принять должность, если бы что-то случилось с Кеннеди; выбор пришелся по душе Сэму Рейберну, спикеру Палаты Представителей (однажды он пришел взглянуть на это, что было наилучшим способом не допустить Никсона к Белому дому), Гарри Трумэну и всей остальной старой гвардии; кроме того, это устраняло Джонсона как возможный источник проблем в Сенате. Либералы, которым некуда было отступать, научились жить с этим выбором. Этого нельзя было сказать о Роберте Кеннеди. Он и Джонсон испытывали друг к другу взаимную неприязнь, и с тех пор она постепенно росла, способствуя, возможно, осознанию Бобби того, что в этом важном вопросе Джек не доверял ему полностью, скорее, манипулируя им. Последствия были далеко идущими, но более важно то, что никто не мог предвидеть, что этот выбор позволил Джеку Кеннеди одержать окончательную победу в его программе внутренней политики и одновременно скомпрометировать его собственную репутацию в истории: если бы Джонсон в качестве президента стал проводить прогрессивные преобразования с той быстротой и доведением дела до конца, какой Кеннеди не удалось достичь, то он мог ввергнуть Соединенные Штаты в разрушительную войну, чего Кеннеди сумел избежать. Но такая идея ни у кого не возникла, как только сделка была совершена и съезд сделал свое дело. Для борьбы существовали выборы.
54
Джеймс Н. Джильо. Президентство Джона Ф. Кеннеди. Лоуренс (Канзас), издательство Канзасского университета, 1991. С. 120.
Кеннеди не верил, что большинство американцев, будучи предоставлены сами себе, не предпочтут ему Ричарда Никсона. Но они не были предоставлены сами себе. Никсон тоже был энергичным политиком. Его кандидатура была известна гораздо лучше. Демократы могли его не любить (их излюбленной шуткой было «купили бы вы подержанный автомобиль у этого человека?»), но дурная слава способствовала его известности у публики, и восемь лет его вицепрезидентства он потратил на то, чтобы использовать эту позицию для укрепления своего влияния в Республиканской партии и завоевать уважение не принадлежащих к ней. Он также был последователем чрезвычайно популярного Эйзенхауэра. Это были трудные выборы.