Джон Браун

Кальма Анна Иосифовна

– Теперь ты совсем наш, мальчик из Коннектикута, - сказал ему Джонатан Две Луны.

Этот старый индеец еще помнил битвы у форта Дюнен, он мог бы кое-что рассказать о скальпах, снятых им в молодости с врагов - "бледнолицых", о водке, которой, в обмен на землю, поили индейцев пришедшие завоеватели. Но Две Луны только хмурился, когда "мальчик из Коннектикута" пытался его расспрашивать: раны были еще слишком свежи, они еще не успели затянуться. Теперь Джонатан был по виду таким же скотоводом и земледельцем, как и его соседи, но его сквау продолжала бережно хранить в углу хижины старый карабин и обрывок материи с вышитыми знаками войны.

Слухи почти не обманули Оуэна Брауна: в Огайо действительно была земля, но каждую пять ее приходилось отвоевывать у леса. Лес был всюду,

он стоял сплошной зеленой стеной, в нем водились медведи, и волки, и олени, и барсуки. Каждый фермер был в то же время и охотником, и когда люди возвращались с охоты, то всю принесенную добычу ели сообща, как в тех индейских племенах, что жили поблизости. Надо было очистить место для хижины, и у маленького Джона Брауна надолго остались в памяти голоса людей, валивших лес, огромные костры, на которых смолили деревья, жгли ветки и пни. Оуэн построил низкий бревенчатый дом с чердаком, где помещались дети, и большие сараи для скота и хранения зерна. В доме была комната, где спали отец и мать и где вся семья собиралась за трапезой. Стены из балок, обмазанных глиной, проконопаченные мохом, чтобы не продувало жестким зимним ветром, широкий камин из глыб песчаника. Грубо сколоченные столы и стулья, нары для спанья - вот и вся обстановка. Зимой стены для защиты от холода завешивались одеялами и оленьими шкурами. Внизу за оленьей занавеской спала Энн. Наверху, вместе с Джоном, спали Сэмюэль и Леви - сын умершей подруги Рут, которого она приютила, хрупкий, болезненный мальчик года на четыре старше Джона: в свои одиннадцать лет он был не выше семилетнего Джона.

5. ДЕТСТВО

Джона природа тоже растила в борьбе, не щадила его, помогала становиться крепче, выносливее, смелее. Семилетнему сыну отец поручал уже настоящие "взрослые" дела: зажигать костры в поле для защиты посева от мороза, сторожить стадо, приготовлять топливо для дома.

Несколько лет подряд были хорошие урожаи, и дом Браунов начал "поправляться", как говорил Оуэн. Скоро у Браунов было несколько коров, много овец и коз. Мать еле справлялась с домашней птицей и огородом. По совету индейцев, отец начал дубить кожи. Это оказалось выгодным, и он подумывал уже о том, чтобы отдать Джона в школу. Мальчик сам выучился читать по этикеткам в лавке Бернса. Бернс продавал поселенцам сало, соль, сахар, муку; по надписям на этих товарах Джон научился различать буквы. Мать заставляла его читать Ветхий завет, но мальчик предпочитал пасти скот.

С утра до вечера он в полях. Коровы лениво пережевывают жвачку, овцы жмутся друг к другу, как будто им холодно, хотя с неба расплавленным потоком льется зной. Джон мчится на неоседланной лошади по зеленой долине. Горячий ветер свистит у него в ушах, он кричит что-то дикое, восторженное и босыми пятками бьет бока вспотевшего коня.

И вдруг однажды этот мальчишеский мир, полный труда и постоянного общения с природой, померк, перестал существовать. Это случилось зимой, в декабрьский вечер, когда уже начинало темнеть. Джон только что задал коровам и быкам корм, запер хлев и пошел было к дому, как из дверей навстречу ему выбежал отец без шапки и куртки:

– Скорее, Джон, скорее, она умирает!.. Скачи к Тюллигер, Джон, скажи, что роды начались раньше времени... Скачи, Джон, твоя мать умирает...

Джон не помнил, как добрался в бешеной скачке до соседей, как привез с собой Бесс Тюллигер, принимавшую роды у всех женщин-переселенок. Дрожа, лежал он на чердаке, прислушиваясь к тому страшному, что происходило внизу. Шептались, суетились отец и Бесс. Вот какой-то стон, вот, кажется, слабый, еле различимый голос матери. Она говорит? Сказала она что-то или это стучит кровь в ушах? За стеной дома гудела, ходуном ходила бурная декабрьская ночь.

И вдруг звериный отчаянный вопль хлестнул по дому - это бедная безумная Эни почуяла смерть матери.

Рут зарыли на пологом холме, в земле Огайо, в той обетованной земле, к которой так стремился Оуэн - ее муж. Соседи с удивлением и страхом смотрели на этого могучего, отважного человека, который бродил теперь целыми днями без дела, целыми днями бесцельно пропадал в лесу или сидел на склоне холма, у свежей могилы Рут. Он почти

не замечал притихших детей, а если они попадались ему на дороге, смотрел на них с нескрываемой враждебностью. Они как будто стояли между ним и Рут, он их теперь ненавидел. А земля между тем требовала хозяйского глаза, хозяйской руки, в кленах уже начинал бродить сок, надо было готовить семена, пахать, сеять приближалась пора самых горячих работ. Но Оуэн проходил, не глядя, мимо мотыг, и лопат, и топоров, и всех своих любимых орудий труда. Не интересовал его и скот, он словно оглох и ослеп, стал бесчувственным ко всему, кроме своей печали.

И тогда за дело взялся его старший девятилетний сын Джон. Это Джон приготовил семена для посева, это он вспахал и засеял землю, это он теперь сидел за столом на месте отца и прерывающимся, совсем еще детским голосом читал молитву, благословляющую их скудную пищу. Часто это бывало только молоко и немного сухого хлеба, но приходилось довольствоваться и этим. А по воскресеньям, умывшись сам и умыв детей, Джон читал им библию, как это делала мать. Он многого не понимал в этой черной большой книге, он коверкал слова, но упорно не давал книгу Леви. Тот, правда, мог бы прочитать лучше, ведь он был старше и больше понимал, но книга эта была связана с памятью матери, и, читая ее, Джон как бы ближе соприкасался с умершей, как бы выполнял ее несказанную волю. К тому же слова библии звучали так торжественно!

Приезжая к Браунам, Тюллигер удивлялась мужеству и выдержке Джона. А мальчик рос, созревал, и крепнул его характер, характер того, кому суждено было стать борцом и вести за собою других.

– Ты непременно должен жениться, - сказала Бесс Оуэну.
– У тебя дети, а ты забыл о них. Ты должен дать им мать.

Оуэн вспылил, но Бесс не отступила. Она повторяла и повторяла, что Оуэн должен позаботиться о детях, что в доме должна быть женщина. И в следующую зиму Оуэн Браун привел в дом крупную жизнерадостную Сэлли Бул, вдову такого же фермера-переселенца, каким был он сам.

– Это ваша новая мать, - сказал Оуэн детям.

Сэлли Бул-Браун хотела непременно подружиться со старшим своим пасынком. Она видела перед собой угрюмого, нахохленного, упорно глядящего в землю крепыша-подростка, ей хотелось поднять его голову, заглянуть в глаза. Она пыталась взять его нехитрой лестью. Сказала, что, по слухам, он уже настоящий работник, что ничем не уступает взрослым, что она знает, как благодаря именно его усилиям был собран урожай и сохранился прежний уклад дома. Но Джон не поддавался. Он не желал видеть на месте умершей матери другую женщину. Он уже ненавидел Сэлли Браун. Теперь, с водворением этой женщины, он стал пропадать по целым дням в лесу и в поле, нарочно старался работать подольше, только бы не видеть, как в доме хозяйничает мачеха. Он становился все выше, все мускулистее, и вместе с тем росла его молчаливость, его замкнутость.

А Сэлли преобразила дом, наполнила его блестящей посудой, какими-то чисто женскими мелочами. Она вымыла стены хижины, и они вдруг посветлели. Она повесила занавески на окна, и хижина стала нарядной и веселой. Теперь в ней часто пахло вкусными яблочными пирогами, жареной говядиной, и маленький Сэмюэль, стосковавшийся по женской ласке и домашнему уюту, скоро совсем предался своей новой матери и отошел от брата. Даже больше: угрюмость Джона начала пугать его, он неохотно подходил, неохотно отвечал на вопросы Джона. И Леви - старший из мальчиков - хотя и не брат, тоже признал эту чужую женщину, потому что она заботилась о нем, вязала ему теплые шарфы и энергично принялась лечить его слабую грудь медвежьим растопленным жиром. Джон видел, как улыбается ей Леви, как спешит он помочь Сэлли, когда она несет что-нибудь тяжелое. Джон видел все это и не мог простить мальчикам "предательства", как он называл это про себя. Только одна Энн его радовала: она ничем не отвечала на ласки мачехи, по-прежнему молчала по целым дням и таилась у себя в нише, за оленьей занавеской, как дикий зверек. Джон злорадствовал, видя, как сопротивляется Энн всяким попыткам Сэлли приблизиться к ней, завоевать ее расположение. Он забывал, что и к родной матери бедная умалишенная относилась с такой же недоверчивостью.