Джейн Эйр
Шрифт:
Послушайся моего совета – кстати, он будет первым и последним, – и тогда, что бы ни случилось, ты не будешь нуждаться ни во мне, ни в ком-нибудь другом. А если не послушаешься, ты так все и будешь томиться, ныть, бездельничать и страдать от последствий собственной дурости, как бы они ни были тяжелы и мучительны. Говорю тебе это прямо; и потом – предупреждаю: больше ты не услышишь от меня того, что я скажу тебе сейчас, но действовать я буду сообразно этому. После смерти нашей матери я в отношении тебя умываю руки; с той минуты, как ее гроб будет опущен в склеп под гейтсхедской церковью, мы с тобой разойдемся,
Она смолкла.
– Ты могла бы обойтись без этой бесполезной тирады, – отозвалась Джорджиана. – Всякому известно, что ты самое эгоистическое, бессердечное существо в мире. И я знаю, как ты меня ненавидишь. Ты показала это своей безобразной проделкой с лордом Эдвином Виром. Ты не могла стерпеть, чтобы я была вознесена над тобой, чтобы у меня был титул, чтобы меня принимали в тех кругах, куда ты носа показать не смеешь. Поэтому ты взяла на себя роль шпиона и доносчика и навсегда погубила все мои надежды.
Джорджиана извлекла носовой платок и целый час после этого судорожно сморкалась. Элиза продолжала оставаться холодной и бесстрастной и усердно занималась своим делом.
Великодушные чувства значат очень мало для некоторых людей, но здесь передо мной были два совершенно противоположных характера. В одном было кислоты хоть отбавляй, зато другой был невыносимо пресен. Чувство без разума не слишком питательная еда; но и разум, не смягченный чувством, – горькая и сухая пища и не годится для человеческого потребления.
День клонился к вечеру. Было сыро и ветрено. Джорджиана заснула на диване, читая какой-то роман. Элиза ушла в новую церковь на богослужение. В отношении религии она была строгой формалисткой: никакая погода не могла удержать ее от аккуратнейшего выполнения того, что она считала своим религиозным долгом; что бы там ни было, она каждое воскресенье три раза бывала в церкви и в течение недели присутствовала на всех службах.
Я решила подняться наверх и посмотреть, как чувствует себя больная, которая была большую часть дня предоставлена самой себе: даже слуги не обращали на нее должного внимания, а нанятая сиделка, за которой никто не следил, пользовалась всяким случаем, чтобы выскользнуть из комнаты. Правда, на Бесси можно было положиться, но у нее была своя семья, и она лишь изредка могла приходить в дом. Как я и предполагала, возле больной никого не было. Сиделка отсутствовала. Миссис Рид лежала неподвижно, видимо погруженная в забытье; ее изможденное лицо тонуло в подушках. Огонь в камине почти угас. Я подложила углей, оправила постель и стала смотреть на ту, которая не могла меня видеть. Затем я подошла к окну.
Дождь хлестал по стеклам, ветер выл. «Вот лежит человеческое существо, – думала я, – которому вскоре будут чужды все земные страсти. Куда уйдет ее дух, ныне стремящийся покинуть свою земную оболочку? Куда он направится, получив наконец свободу?»
Погруженная в размышления об этой великой тайне, я вспомнила Элен Бернс
В это время до меня донесся слабый голос:
– Кто это?
Я знала, что миссис Рид уже много дней не произносила ни слова. Неужели жизнь возвратилась к ней? Я подошла к кровати.
– Это я, тетя Рид.
– Кто – я? – последовал ответ. – Кто вы? – Она смотрела на меня с удивлением и с некоторой тревогой, но взгляд ее был сознателен. – Я вас не знаю. Где Бесси?
– Она у себя, тетя.
– «Тетя», – повторила она. – Кто зовет меня тетей? Вы не из семьи Гибсонов, и все-таки я знаю вас – это лицо, эти глаза и лоб мне очень знакомы; ну да, вы похожи на… Джейн Эйр!
Я промолчала. Я боялась вызвать нервное потрясение у больной, назвав себя.
– Да, – продолжала она, – боюсь, что это ошибка. Мое воображение обманывает меня. Я хотела бы видеть Джейн Эйр, потому нахожу сходство там, где его нет. Да и потом, за восемь лет она, наверное, изменилась.
Я принялась мягко убеждать ее, что я и есть та, кого она хотела бы видеть. И, убедившись, что она меня понимает и что сознание ее вполне ясно, я рассказала ей, как Бесси послала за мной своего мужа в Торнфилд.
– Я знаю, что очень больна, – сказала миссис Рид, помолчав. – Несколько минут тому назад я хотела повернуться и почувствовала, что не могу двинуть ни одним членом. Мне нужно облегчить душу перед смертью. То, что кажется нам пустяками, когда мы здоровы, лежит камнем на сердце в такие минуты, как сейчас. Здесь ли сиделка, или мы с тобой одни в комнате?
Я успокоила ее, сказав, что мы одни.
– Так вот. Я вдвойне виновата перед тобой и теперь очень сожалею об этом. Первая моя вина в том, что я нарушила обещание, данное моему мужу: вырастить тебя как собственного ребенка; другая вина… – Она смолкла. «В конце концов, может быть, теперь это не так важно», – пробормотала она про себя. – И потом… я могу поправиться, стоит ли так унижаться перед ней?
Она сделала усилие, желая повернуться, но это ей не удалось. Выражение ее лица изменилось. Казалось, она прислушивается к чему-то в себе, что могло быть началом близящейся агонии.
– Да, с этим нужно покончить. Передо мною вечность; лучше, если я скажу ей. Подойди к моему комоду, открой его и вынь письмо, которое ты там увидишь.
Я выполнила ее желание.
– Прочти письмо, – сказала она.
Оно не было пространным, и вот что оно содержало:
«Сударыня!
Не будете ли Вы так добры прислать мне адрес моей племянницы Джейн Эйр и сообщить, как она живет? Я намерен написать ей, чтобы она приехала ко мне на Мадейру. Провидение благословило мои труды, и я приобрел состояние, а так как я не женат и бездетен, то хотел бы усыновить ее при своей жизни и завещать ей все, что после меня останется.
Примите уверения, сударыня, и т. д. и т. д.
Джон Эйр. Мадейра».
Дата на письме показывала, что оно написано три года назад.