Джейн Эйр
Шрифт:
Она замолчала. Я не ответила; немного погодя она продолжала:
– Я уверена, что мой братец имел на тебя какие-то виды: он уже давно относится к тебе с таким вниманием и интересом, каким не удостаивал никого до сих пор. Что это значит? Уж не влюбился ли он в тебя, а, Джейн?
Я положила ее прохладную руку на свой горячий лоб.
– Нет, Ди, нисколько.
– Тогда отчего же он не сводит с тебя глаз? Отчего часто беседует с тобой наедине, не отпускает от себя? Мы с Мери решили, что он хочет на тебе жениться.
– Это правда, он уже просил меня быть его женой.
Диана захлопала в ладоши.
– Так мы и думали. До чего же это
– Ничуть не бывало, Диана; он предлагает мне брак с единственной целью – приобрести помощницу для осуществления своей миссии в Индии.
– Как? Он хочет, чтобы ты отправилась в Индию?
– Да.
– Безумие! Ты не протянешь там и трех месяцев! Но ты не поедешь, – ведь ты отказалась, не правда ли, Джейн?
– Я отказалась выйти за него замуж.
– И этим, конечно, оскорбила его? – спросила она.
– Глубоко. Боюсь, что он никогда мне этого не простит; но я предложила сопровождать его в качестве сестры.
– Ну, это чистое сумасшествие, Джейн! Подумай только, какую задачу ты берешь на себя, с какими лишениями она связана. Подобные испытания, да еще в таком климате, убивают даже сильных, а ты ведь слабенькая. Сент-Джон – ты знаешь его – будет требовать от тебя невозможного, он заставит тебя работать даже в самые знойные часы дня; а я заметила, что ты, к сожалению, готова выполнять все, что он тебе прикажет. Удивляюсь, как еще у тебя хватило духу ему отказать. Значит, ты его не любишь, Джейн?
– Не как мужа.
– А ведь он красивый.
– Но зато я дурнушка. Ты сама видишь, Ди, мы никак не подходим друг другу.
– Дурнушка? Ты? Нисколько. Во всяком случае, ты и слишком хорошенькая и слишком добрая, чтобы быть заживо похороненной в Калькутте. – И она снова стала горячо меня убеждать, чтобы я отказалась от всякой мысли сопровождать ее брата.
– Мне и в самом деле ничего другого не остается, – сказала я. – Когда я только что опять предложила быть его помощницей, он был возмущен моей нескромностью. Кажется, он считает мое предложение сопровождать его, не выходя за него замуж, чем-то неприличным; как будто я с первого же дня не видела в нем только брата и не относилась к нему как сестра.
– С чего ты взяла, что он тебя не любит, Джейн?
– Ты бы послушала, что он говорит. Сколько раз он объяснял мне, что хочет жениться на мне только ради наилучшего выполнения своей миссии! Он заявил мне, что я создана для работы, а не для любви; и это, конечно, правда. Но, по-моему, если я не создана для любви, то, значит, не создана и для брака. Разве это не ужасно, Ди, быть прикованной на всю жизнь к человеку, который смотрит на тебя только как на полезное орудие?
– Невыносимо! Чудовищно! Об этом не может быть и речи!
– И потом, – продолжала я, – хоть я его и люблю только как брата, однако если бы мне пришлось стать его женой, я допускаю, что могла бы его полюбить иной, странной, мучительной любовью, – ведь он так умен, и нередко в его взгляде, жестах и речах сквозит какое-то величие. А в таком случае моя судьба оказалась бы невыносимо печальной. Моя любовь только раздражала бы его, и если бы я посмела обнаружить свои чувства, он немедленно дал бы мне понять, что это совершенно лишнее, что это не нужно ему и не пристало мне. Я знаю, что это так.
– И все же Сент-Джон хороший человек, – сказала Диана.
– Он добрый и незаурядный человек, но он так поглощен своей задачей, что безжалостно забывает о
Увидав, что он входит в сад, я быстро поднялась к себе наверх.
Но за ужином мне все-таки пришлось встретиться с Сент-Джоном.
Он казался таким же спокойным, как всегда. Я была уверена, что он не захочет со мной разговаривать и что он, во всяком случае, отказался от своих матримониальных[66] намерений; но я ошиблась и в том и в другом. Сент-Джон беседовал со мной обычным своим тоном или, вернее, тем тоном, какой он усвоил со мной в последнее время, – то есть был изысканно вежлив. Без сомнения, он обратился к Святому Духу, прося помочь ему преодолеть гнев, который я в нем вызвала, и теперь ему казалось, что он еще раз меня простил.
Для назидательного чтения перед вечерней молитвой он выбрал двадцать первую главу Апокалипсиса[67]. Я любила слушать слова Священного Писания из его уст; никогда его выразительный голос не звучал так мягко и проникновенно, никогда его манера читать так не пленяла своей благородной простотой, как тогда, когда он произносил слова Божественного откровения; а в этот вечер, среди близких, его голос казался еще более торжественным, его интонации – более волнующими. Майская луна ярко сияла сквозь незанавешенное окно, так что горящая на столе свеча казалась ненужной. Сент-Джон сидел, склонившись над большой старинной Библией, и читал те строки, где описывается видение новой земли и нового неба, где рассказывается о том, что Бог будет обитать с людьми и что Он сотрет всякую слезу с их очей, и где обещано, что больше не будет ни смерти, ни плача, ни воздыхания, ни болезни… ибо прежнее прошло.
Для молитвы, последовавшей за чтением этой главы, он, видимо, собрал все свои силы, призвал все свое суровое рвение; казалось, он действительно спорит с Богом и уверен, что добьется победы. Он молил о силе для слабодушных, о путеводной звезде для заблудших овец стада Христова, о возвращении, хотя бы в одиннадцатый час, тех, кого соблазны мира и плоти увлекают прочь с тернистого пути к спасению. Он просил, убеждал, требовал, чтобы гибнущая душа была выхвачена из пламени. Глубокая серьезность всегда оказывает свое действие. Сперва эта молитва меня удивила, затем, по мере того как ее пыл возрастал, она все больше волновала меня и внушала мне трепет. Он так искренне был убежден в величии и святости своей задачи, что слушавшие не могли ему не сочувствовать.
После молитвы мы стали прощаться с ним; он уезжал на другой день очень рано. Диана и Мери обняли его и вышли из комнаты, – вероятно, он шепотом попросил их об этом. Я протянула ему руку и пожелала счастливого пути.
– Благодарю вас, Джейн. Как я уже сказал, я вернусь из Кембриджа через две недели; даю вам это время на размышление. Если бы я внял голосу человеческой гордости, я больше не стал бы вам напоминать о браке; но я подчиняюсь только голосу долга и верен самому главному – сделать все ради славы Божьей. Мой учитель был долготерпелив; таким буду и я. Я не допущу, чтобы вы погибли, как сосуд гнева; раскайтесь, решитесь, пока еще не поздно. Вспомните, что мы призваны работать «доколе есть день», ибо «приходит ночь, когда никто не может делать». Вспомните богача из притчи, который имел все сокровища этого мира. Дай вам Бог силы избрать благую часть, которая не отымется от вас.