Джейн Эйр
Шрифт:
«Как относится Сент-Джон к этому ангелу?» – естественно задала я себе вопрос, когда увидела, что он обернулся и смотрит на нее; и так же естественно я стала искать ответа на этот вопрос в выражении его лица. Но он уже отвел взор от дивной пери[55] и смотрел на кустик скромных ромашек, росших возле калитки.
– Чудесный вечер, но слишком поздно, чтобы вам гулять одной, – сказал он, давя ногой белоснежные головки закрывшихся ромашек.
– О, я вернулась домой из С… (она назвала большой город, милях в двадцати отсюда) только сегодня днем. Папа сказал, что вы открыли школу и что приехала новая учительница; и вот я,
– Да, – сказал Сент-Джон.
– Как вы думаете, вам понравится Мортон? – обратилась она ко мне с простотой и наивностью, хотя и детскими, но пленительными.
– Надеюсь, что понравится. У меня все основания верить в это.
– Ваши ученицы были внимательны?
– Безусловно.
– А вам нравится ваш домик?
– Очень.
– Хорошо я его обставила?
– Очень хорошо.
– И удачно выбрала вам служанку – Алису Вуд?
– Вполне. Она способная и расторопная.
«Так вот это кто, – сообразила я, – мисс Оливер, наследница, наделенная дарами фортуны так же щедро, как и дарами природы. Поистине она родилась под счастливой звездой».
– Я буду иногда приходить к вам и помогать на уроках, – прибавила она. – Для меня будет развлечением посещать вас, а я люблю развлекаться. Мистер Риверс, как весело я провела время в С…! Вчера танцевала до двух часов ночи или, вернее, утра. Там из-за всех этих беспорядков расквартирован Н-ский полк, и офицеры такие все душки! Смотреть не захочешь на наших точильщиков и паяльщиков – да разве это молодежь!
Мне показалось, что у мистера Сент-Джона, слушавшего молодую девушку, как-то странно перекосилось лицо. Он крепко сжал губы, отчего нижняя часть его лица стала казаться необычно суровой и тяжелой. Отведя взгляд от белых цветов, он устремил его на мисс Оливер. Это был строгий, многозначительный, испытующий взгляд. Она вновь отвечала ему смехом, и этот смех так шел к ее юности, розам щек, ямочкам и блестящим глазам!
Сент-Джон все еще стоял перед ней, безмолвный и строгий; она принялась ласкать Карло.
– Бедный Карло любит меня, – говорила она, – он не угрюм и не сторонится своих друзей; если бы он мог говорить, он бы не стал смотреть на меня букой.
Когда она, гладя Карло по голове, склонилась с естественной грацией перед его молодым, но суровым хозяином, я увидела, как вспыхнуло его лицо. Я увидела, как его мрачные глаза зажглись огнем и заблистали неудержимым волнением. И в этот миг он, оживший и порозовевший, показался мне красавцем почти в той же мере, в какой она была красавицей. Его грудь бурно вздымалась, как будто его пылкое сердце, устав от деспотической власти ума, ширилось и рвалось к свободе. Но он, видимо, укротил его, подобно тому как отважный всадник укрощает храпящего скакуна. Ни словом, ни движением не отвечал он на нежные намеки, которые ему делались.
– Папа говорит, что вы к нам глаз не кажете, – продолжала мисс Оливер, взглянув на него. – Вы совсем забыли Вейл-Холл. Сегодня вечером он один и не так здоров, – вернемся вместе, проведайте его!
– Время слишком позднее, чтобы беспокоить мистера Оливера, – отвечал Сент-Джон.
– Кто вам сказал, что слишком позднее? А я вам говорю, оно самое подходящее. Это как раз то время, когда папа больше всего нуждается в обществе. Фабрика закрывается, и ему нечем заняться. Пойдемте же, мистер Риверс. Почему вы такой дикарь и нелюдим? – Она старалась заполнить словами пропасть, созданную его молчанием. – Ах, я
– Не сегодня, мисс Розамунда, не сегодня.
Мистер Сент-Джон сказал это почти машинально, он один знал, каких усилий ему стоили эти отказы.
– Ну, если вы так упрямы, то я ухожу, я не решаюсь дольше оставаться здесь: уже выпала роса. Добрый вечер!
Она протянула ему руку. Он едва коснулся ее пальцев.
– Добрый вечер! – повторил он голосом тихим и глухим, как эхо.
Она отошла, но через мгновение вернулась.
– А вы не больны? – спросила она.
Вопрос был вполне уместен: лицо Сент-Джона стало белее ее платья.
– Вполне здоров, – отозвался он и с поклоном отошел к калитке.
Мисс Оливер направилась в одну сторону, он – в другую. Она дважды обернулась и поглядела ему вслед, перед тем как исчезнуть, подобно волшебному видению, в сумраке долины; а Сент-Джон удалялся решительными шагами и ни разу не оглянулся.
Это зрелище чужих страданий и внутренней борьбы отвлекло мои мысли от моей собственной печальной участи. Недаром Диана Риверс сказала о своем брате: «Неумолим, как смерть». В ее словах не было преувеличения.
Глава XXXII
Я продолжала преподавать в сельской школе со всем усердием и добросовестностью, на какие была способна. Вначале это был тяжелый труд. Прошло некоторое время, прежде чем я наконец научилась понимать своих учениц. Глубоко невежественные, с непробужденными способностями, они казались мне безнадежными и на первый взгляд все одинаково тупыми; но вскоре я обнаружила, что заблуждалась. Они отличались друг от друга так же, как и образованные люди; и когда я ближе познакомилась с ними, а они – со мной, это отличие стало выступать все ярче. Исчезло изумление, вызванное мною, моим языком, моими требованиями и порядками; и некоторые из этих неповоротливых разинь превратились в умненьких девочек. Многие оказались услужливыми и любезными; я нашла в их среде немало и таких, которые отличались врожденной вежливостью и чувством собственного достоинства, а также незаурядными способностями, пробуждавшими во мне интерес и восхищение. Скоро этим девочкам уже доставляло удовольствие хорошо выполнять свою работу, содержать себя в чистоте, регулярно учить уроки, усваивать скромные и приличные манеры. В иных случаях быстрота успехов была прямо изумительной, и я по праву гордилась своими ученицами; к некоторым из лучших я привязалась, а они – ко мне.
Среди моих питомиц было несколько дочерей фермеров – почти взрослые девушки, они уже умели читать, писать и шить, их я обучала основам грамматики, географии, истории, а также более изысканным видам рукоделия. Я встретила среди них натуры, достойные уважения, девушек, жаждавших знаний и склонных к совершенствованию, и с ними я провела немало приятных вечеров у них дома. Их родители обычно осыпали меня знаками внимания. Мне доставляло удовольствие принимать их простодушное гостеприимство и отвечать им уважением, к чему они, вероятно, не привыкли; и это нравилось им и служило им на пользу, так как поднимало их в собственных глазах и внушало желание стать достойными такого отношения.