Дзержинский
Шрифт:
Угостили и шофера хлебом. Заслужил. Отпустили, когда привез их в штаб революции.
Есть в воспоминаниях Павла Малькова и такой эпизод. Когда он находился на «Авроре», к крейсеру подкатил броневик с юнкерами. Вездесущего революционера с чудо-документом хотели арестовать по приказу Керенского. Башню с пулеметом стали разворачивать — выдавайте бунтовщика, не то сейчас полоснем! Что? А этот документ видели? Матросы навели на них свои орудия. Броневик как ветром сдуло.
Если ты при оружии, то можно не то что персональную машину, а трамвай остановить и использовать как буксир. Бывало и такое. Громыхал трамвай и тащил за собой пушку к месту назначения.
Позже матрос Мальков стал комендантом сначала Смольного, потом Кремля, фактически отвечал
Осенью 1917-го трудно было представить, что в стране восстановится какая-либо иная власть, кроме власти товарища маузера.
В ноябре один лихой кавалерист, четырежды георгиевский кавалер, добирался из Минска до родной донской станицы. Позже он вспоминал, как работало тогда железнодорожное сообщение в прифронтовой полосе. К станции подходили редкие составы, на них набрасывались толпы людей в шинелях, лезли на крыши, висли на подножках. Случалось, что паровозные бригады убегали. Солдаты принимались сами формировать эшелоны. Одни разыскивали вагоны, другие — паровозы и машинистов, третьи добывали топливо и воду, затем все принимались размахивать перед железнодорожниками револьверами и винтовками, требуя отправки. Так и добрался до дому наш кавалерист — впоследствии командир Первой конной, а еще позже — советский маршал Семен Михайлович Буденный.
Глава восемнадцатая. ДНИ, ПОТРЯСШИЕ МИР
Хроникерами Октябрьской революции выступили два американца: Джон Рид и Альберт Рис Вильямс. Голоса отечественных репортеров до нас из того времени не дошли.
Вдвоем или порознь, Рид и Вильямс, не знавшие русского языка, ухитрились стать очевидцами едва ли не всех наиболее значимых событий, происходивших в Петрограде за полгода, начиная с сентября 1917-го. Они встречались с руководителями российских партий, дипломатами, военными. Бывали в штабах подготовки восстания и противодействия восстанию. Слушали и записывали то, о чем спорили петроградцы на митингах. Ездили на фронт. Находились в Зимнем дворце до и во время штурма, затем оказались среди делегатов II съезда Советов. Когда двинулись на Петроград Керенский и Краснов, американцы отправились на передовую. После Октября штабом антибольшевистских сил какое-то время являлась Петроградская дума. Что там обсуждали? Ни у кого не найдем, кроме как у американцев. Вильямс описал и единственное заседание Учредительного собрания.
Колоритные детали из книги Рида «Десять дней, которые потрясли мир»:
«...Из проходной Путиловского завода после смены выходят сорок тысяч уставших рабочих. Куда они направляются? Слушать ораторов. Митинги стихийно возникают в поездах, трамваях — повсюду.
...Линия фронта 12-й армии, за Ригой. В окопах — босые, истощенные люди, страдающие от голода и болезней. Американцы потрясены, их встречают вопросом: “Привезли ли что-нибудь почитать?”
...На заседании Петроградского совета один из солдат начинает выступление так: “Товарищи! Я привез вам привет с того места, где люди роют себе могилы и называют их окопами!”».
Для русского помещика Шульгина те же люди — взбунтовавшаяся чернь, которую он желал бы полоснуть из пулемета. Шульгин в те дни думал: если удастся остановить революцию ценой 50 тысяч жертв, то это будет задешево купленное спасение России.
В Зимнем дворце в ночь штурма Рид наблюдает и факты грабежа, и попытки борьбы с ними:
«...В одной из комнат солдаты срывают с кресел тисненую кожу — себе на сапоги.
...Красногвардейцы и солдаты разбивают ящики прикладами, вытаскивают из них ковры, белье, фарфоровую посуду. Кто-то кричит: “Товарищи! Ничего не трогайте! Это народное достояние!” Крик поддерживают не меньше двадцати голосов. Находятся борцы с расхитителями. На выходе из дворца красногвардейцы
...Защитницы Зимнего прячутся в задних комнатах. Восставшие не знают, как с ними поступить. В конце концов женщин отвозят на Финляндский вокзал и на поезде отправляют к месту расположения их части.
Газеты возмущены убийством князя Туманова, чей труп выловлен в Мойке. Родственники опровергают: князь жив, хотя и арестован. Тогда утонувшим считают генерала Денисова. Но и Денисов обнаружился. В итоге оказалось, что трупа вовсе не было.
В Петроградской думе в пику Съезду Советов объявлено бессрочное заседание. Создан Комитет спасения. Приходят радостные для аудитории сообщения: профсоюз железнодорожников Викжель отказывается признать власть большевиков. Телеграфисты изгнали направленного к ним комиссара, отключены все телефоны Смольного. Небольшевистские газеты декретов советской власти не публикуют. Комиссар Урицкий явился в Министерство иностранных дел требовать тайные договоры, и знаете, что ему ответили? Попросили удалиться. Ура!
Комитет спасения сразу включился в работу: отправил своих представителей в банки, правительственные учреждения, позаботиться, чтобы там не выполняли поручений Совнаркома. Думцы решили создавать подобные комитеты в провинции. Что еще? Снарядили комиссию для переговоров с Керенским. И все пребывают в приподнятом настроении: “Большевики хотят диктовать волю интеллигенции?.. Ну, мы им покажем!..”».
В этой каше иностранцам непросто сразу разобраться. Но они (только что со съезда Советов) обращают внимание на внешний вид двух аудиторий. Контраст разительный. В Смольном — огромные массы обносившихся солдат, измазанных рабочих и крестьян — «все бедняки, согнутые и измученные жестокой борьбой за существование». В думе — меньшевистские и эсеровские вожди, «Авксентьевы, Даны, Либеры, бывшие министры-социалисты Скобелевы и Черновы, а рядом с ними кадеты вроде елейного Шацкого и гладенького Винавера». Тут же — журналисты, студенты, интеллигенты всех сортов. Пролетариев Рид насчитал не более трех.
Из этого сопоставления видно: впереди большая беда.
Интеллигент-кадет отвел американцев в сторону и стал рассказывать подробности о взятии Зимнего дворца.
— Большевиков вели германские и австрийские офицеры!
— Так ли это? Откуда вы знаете?
— Там был один из моих друзей.
— Как же он разобрал, что это были германские офицеры?
— Да они были в немецкой форме!
«Повсюду говорилось и печаталось, — читаем в «Десяти днях», — будто бы красногвардейцы не только разграбили дочиста весь Зимний дворец, но перебили обезоруженных юнкеров и хладнокровно зарезали нескольких министров. Что до женщин-солдат, то большинство из них было изнасиловано и даже покончило самоубийством, не стерпя мучений... Думская толпа с готовностью проглатывала подобные россказни... Но что еще хуже, отцы и матери юнкеров и женщин читали все эти ужасные рассказы в газетах, где часто даже приводились имена пострадавших, и в результате Думу с самого вечера осаждала толпа обезумевших от горя и ужаса граждан...»
Слухи, слухи... Вот еще один будоражит общественность: в Петропавловской крепости большевистская стража раздела донага и подвергла пыткам 14 юнкеров. Один из них сошел с ума. Готовится расправа над арестованными министрами.
Петроградская дума снаряжает в Петропавловку комиссию. С нею отправляются и американцы, иначе бы мы так и не узнали, чем закончилась эта проверка. Сведения о пытках не подтверждаются. Городской голова вынужден согласиться: с заключенными обращаются как нельзя лучше. Вильямс в книге «Путешествие в революцию» напишет: «Вид юнкеров, жевавших конфеты из коробок, присланных им друзьями и родственниками, убедил нас в том, что они не страдали от страшных тягот, которые виделись думским господам. И нам показалось, что все даже слишком хорошо, когда мы вошли в камеру Терещенко и увидели его, красивого и дерзкого, как всегда, сидевшего скрестив ноги на койке и курившего сигарету».