Дьюма-Ки
Шрифт:
Он покачал головой, заметались потревоженные пылинки.
— Подождите минутку. Это ужасно.
— Времени у тебя сколько хочешь, — заверил его я. Думаю, я произнёс эти слова ровным голосом, хотя сердце забухало сильнее. Отчасти потому, что я боялся за Джека. Если бы идея сработала, он мог оказаться в опасности.
Джек вытянул шею, помассировал адамово яблоко. Выглядел, как тенор, готовящийся к исполнению арии. «Или птичка», — подумал я. Может, один из «Колибри». Потом он сказал: «Привет, малыши». Получилось лучше, но…
— Нет. Дерьмо на палочке. Звучит, как
Он опять помассировал горло. При этом смотрел в яркую синеву над головой, и одновременно (у меня нет уверенности, что Джек это знал) двигалась и вторая его рука, та, что держала куклу. Новин посмотрела сначала на меня, потом на Уайрмана, снова на меня. Чёрные глаза-пуговицы. Чёрные волосы, обрамляющие лицо цвета шоколадного печенья. Красное «О» рта. Произносящего: «О-о-о-ох, какой противный парниша».
Мою руку сжала рука Уайрмана. Холодная.
— Привет, малыши, — поздоровалась Новин, и, хотя кадык Джека ходил вверх-вниз, губы на «м» едва шевельнулись. — Эй, как вам?
— Хорошо, — ответил Уайрман со спокойствием, которого я не чувствовал. — Пусть она скажет что-нибудь ещё.
— Мне заплатят за это премию, не так ли, босс?
— Конечно, — ответил я. — Время и уси…
— Разве ты ничего не соираешься рисовать? — спросила Новин, глядя на меня круглыми, чёрными глазами. И я уже практически не сомневался, что это пуговицы.
— Мне нечего рисовать, — ответил я. И добавил: — Новин.
— Я скажу тебе, что ты можешь нарисовать. Где твой аль-ом? — Джек смотрел куда-то в сторону, на тени, ведущие в разрушенную гостиную, с написанным на лице удивлением, с пустыми глазами. Он утратил контроль над собой и не впал в транс — пребывал где-то посередине.
Уайрман отпустил мою руку, потянулся к пакету с едой, в который я ранее сунул оба «мастерских» альбома. Протянул один мне. Рука Джека чуть согнулась, и Новин вроде бы наклонила голову, чтобы понаблюдать, как я открываю альбом, расстёгиваю молнию поясной сумки, в которой лежали карандаши, достаю один.
— Нет, нет. Возьми её.
Я вновь порылся в сумке, достал светло-зелёный карандаш Либбит. Единственный достаточно длинный, чтобы как следует ухватиться за него. Должно быть, этот цвет не относился к её любимым. А может, на Дьюме зелёные оттенки были более насыщенными.
— Хорошо, что теперь?
— Нарисуй меня на кухне. Прислони меня к хлебнице, так сойдёт.
— На столике, верно?
— Думаешь, я говорю про пол?
— Боже, — вырвалось у Уайрмана. Голос от фразы к фразе менялся; теперь в нём ничего не осталось от голоса Джека. И чьим он стал, учитывая тот факт, что в лучшие годы кукла произносила только слова, которые рождались в воображении маленькой девочки? Я подумал, что тогда это был голос няни Мельды, то есть теперь мы его же и слышали, пусть и с какими-то вариациями.
Как только я начал рисовать, зуд спустился вниз по моей ампутированной руке, очертил её, превратил в реально существующую. Я нарисовал куклу сидящей у старинной хлебницы, с ногами, свешивающимися через край столика. Без паузы или колебания (что-то глубоко внутри,
Тс-с-с-с…
…приложив палец к губам.
После этого, прибавив скорости — карандаш просто летал, — я нарисовал няню Мельду, первый раз увидев её вне фотографии, на которой она держала в руках красную корзинку для пикника. Няня Мельда наклонялась над девочкой, с лицом строгим и злым.
Нет, не злым…
vi
Испуганным.
Вот какой выглядит няня Мельда, испуганной чуть ли не до смерти. Она знает, что-то происходит, Либбит знает, что-то происходит, и близняшки тоже знают: Тесси и Ло-Ло испуганы, как и она. Даже этот дурак Шэннингтон знает, что-то происходит. Вот почему он старается бывать здесь как можно реже, предпочитая работу на материковой ферме приездам на Дьюму.
А Хозяин? Когда Хозяин здесь, он слишком зол из-за Ади, которая сбежала в Атланту, чтобы видеть происходящее у него перед глазами.
Поначалу няня Мельда думала, что происходящее у неё перед глазами — плод её воображения, разыгравшегося от детских игр; конечно же, не могла она видеть цапель или пеликанов, летящих лапками вверх; или улыбающихся лошадей, когда Шэннингтон приехал на двуконной пролётке из Нокомиса, чтобы покатать девочек. И она предполагала, что знает, почему маленькие боялись Чарли. На Дьюме теперь появились какие-то загадки, но вот это к ним не относилось. Тут вина лежала на ней. Хотя она хотела, как лучше…
vii
— Чарли! — воскликнул я. — Его зовут Чарли! Новин каркающим смехом подтвердила мою догадку.
Я достал из пакета с едой второй альбом (просто рванул на себя) и так резко отбросил обложку, что оторвал половину. Порылся в поясной сумке, нашёл огрызок чёрного карандаша Либбит. Для этого рисунка мне требовался чёрный цвет, и длины огрызка хватило, чтобы я смог зажать его большим и указательным пальцами.
— Эдгар, — позвал Уайрман. — На мгновение мне показалось, что я увидел… создалось ощущение, что…
— Заткнись! — крикнула Новин. — Не оращай внимания на магическую руку! Ты хочешь увидеть совсем другое, готова спорить!
Я рисовал быстро, и жокей появлялся из белого, как фигура — из густого тумана. Линии ложились небрежные, торопливые, но главное я передал: проницательные глаза, широкие губы, растянутые в улыбке, которая могла быть и весёлой, и злорадной. Я не успевал закрасить рубашку и бриджи, но достал красный карандаш (уже мой), провёл полоску-пояс по животу, добавил эту ужасную кепку, затушевал её. И как только появилась кепка, я сразу понял, что в действительности означала улыбка жокея: ночной кошмар.