Дышать тобой
Шрифт:
— Да, так было каждый день, — сухо комментирую я. — В любом случае ... в теплые дни я приходила к тебе пару дней в неделю под дерево на лужайке за школой, мы обедали, и ты фотографировал дерево.
Глаза Картера странно прищуриваются, когда он смотрит на меня. Он потирает грудь, как будто то, что я сказала, причинило ему физическую боль.
— Так вот почему ты хотела выпить вина под деревом? — Спрашивает он, и его голос звучит странно сдавленно.
Я застенчиво пожимаю плечами.
— Это было одно из моих
Наступает долгое молчание, пока мы оба потягиваем вино, которое, кстати, восхитительно.
— Я не фотографировал дерево, — выпаливает Картер.
Я вопросительно посмотрела на него.
— Что?
— Я не фотографировал дерево, — повторяет он, отводя от меня взгляд.
— Тогда что ты фотографировал? — Спрашиваю я, сбитая с толку.
— Тебя, — мягко говорит он, наконец поворачивая ко мне свои прекрасные темные глаза. Розовый лепесток падает с цветов над нами, опускаясь на его волосы, ярко-розовый на фоне их гладкой черноты.
— Ты меня фотографировал? — Я повторяю, не веря. Мы проводили часы у этого дерева каждую осень и весну, пока росли. И он всегда фотографировал.
— Это всегда была ты, — хрипло признается он. — У меня есть тысячи твоих фотографий. Каждый раз, когда я пытался сфотографировать что-то другое, это просто сбивало с толку. Потому что не было ничего такого красивого и интересного, как ты, чтобы фотографировать. Ты была всем, что я видел.
Он делает глубокий вдох.
— Я по-прежнему вижу только тебя.
Я не могу сдержать слез от его слов. До этого момента я не знала, как сильно они мне были нужны. Он притягивает меня ближе к себе, и я прижимаюсь к его груди. Мы сидим так некоторое время, прислушиваясь к звукам парка вокруг нас, его сердцебиение напоминает ровный и успокаивающий барабанный бой у меня под ухом.
Я, наконец, отстраняюсь, как только мне удается контролировать свои эмоции, и делаю огромный глоток вина, в то время как он наблюдает за мной почти нервно.
— Итак, ты был чем-то вроде моего преследователя в старшей школе, — говорю я с озорной ухмылкой.
Он смеется и закатывает глаза, очевидно, испытывая облегчение от моей реакции.
— Мне всегда нравились хорошие романы о преследователях. Хотела бы я знать, что в детстве жила по одному из них.
Он издает дрожащий смешок и делает свой собственный огромный глоток вина. Это вино хорошего сорта, такое, которое вы должны элегантно потягивать, но мы оба пьем его для придания бодрости. Моя мать была бы возмущена.
— Что ж, приятно это знать. Если бы я знал это раньше, это спасло бы меня от ощущения себя подонком в детстве.
— У тебя все еще есть фотографии? — Выпаливаю я, вино, очевидно,
Я не хочу слышать, что он сжег их в приступе ярости и предательства после того, как я ушла. Наступает еще одно долгое молчание. Раньше между нами четырьмя никогда не было такого рода пауз. Или, по крайней мере, они не были такими тяжелыми.
— Они все еще у меня, — говорит он со вздохом. — Я пытался избавиться от них снова и снова на протяжении многих лет. Думаю, я намеренно остался на задании, чтобы не сидеть в своей квартире и не пялиться на них. Они в коробке из-под обуви в глубоких нишах моего шкафа. И я каждый день злился на тебя за то, что не мог их выбросить.
В этом заявлении есть многое, что нужно распаковать.
— У тебя все мои фотографии в коробке из-под обуви? — Спрашиваю я, а затем по какой-то причине начинаю смеяться.
И тогда смех переходит в слезы.
Я чувствую, что Картер просто смотрит на меня с беспокойством, как будто я схожу с ума, и, возможно, так оно и есть. Потому что разве это не самая печальная, блядь, вещь, что наша огромная, эпическая любовь была низведена до гребаной коробки из-под обуви за последние десять лет?
Мои руки дрожат, когда я подношу их к лицу, расплескивая вино по ходу движения. Я смотрю, как темная жидкость просачивается в землю.
— Прости, — шепчу я. — Мы потратили впустую столько лет. И это все моя вина.
— Может быть, так всегда и должно было быть, — говорит Картер, снова заключая мое дрожащее тело в свои объятия. — Может быть, нашей истории любви нужно было вырасти, созреть. Возможно, нам нужно было выяснить, кем мы были друг без друга.
— Это такая чушь собачья, — рыдаю я.
Он смеется, и теперь я слышу слезы в его голосе, которые он пытается сдержать. Эта дурацкая коробка из-под обуви.
— Я знаю. Это абсолютно самая гребаная глупость, которую я когда-либо говорил.
А потом мы оба снова смеемся без причины, и постепенно грусть по потерянному времени проходит, и остается только благодарность за то, что мы вообще здесь, под этим деревом.
Как только мы приходим в себя, Картер наливает нам обоим еще по огромному бокалу вина, а затем мы разговариваем. И мы говорим, и говорим. Он рассказывает мне о своих путешествиях по всему миру. Он рассказывает мне о некоторых ужасных вещах, которые он видел, но он также рассказывает мне о моментах, которые дали ему веру в человечество. Он рассказывает мне о своей жизни в Нью-Йорке и своих коллегах. Он рассказывает мне о нескольких случаях, когда он видел своего брата Алекса за эти годы, и о разговоре, который у них состоялся на похоронах его бабушки Перл два года назад. Он рассказывает мне о том, кем Картер Хейз стал за последние десять лет, и я впитываю все это. Каждое его слово для меня.