Дым в глаза
Шрифт:
Посетитель входит и, глядя на этот деловой монумент, на важную лысину, не решается сразу потревожить ее. Лысина его ослепляет, а громовой голос «вас слушают» чуть не лишает дара речи.
— Товарищ начальник, — начинает робко посетитель, и вдруг лысина меркнет: ведь начальник-то я!»
«Ему пятьдесят девять лет. Конечно, он не раз мне говорил, что в свое время у него было в подчинении триста таких, как я, и что опять же в свое время он был тоже знаменит. Но чему он научился за все эти
Ведь он мохом покрылся! Все говорят, что его давно пора выгнать. Я бы это мог сделать, но, честно говоря, жалко: у него семья, дети…
Он думал, что я буду так, фикцией, а управлять будет он. Фигушки! Будете делать только черновую работу.
И ненавидит он меня! Разница между нами в том, что он часто высказывает все, что думает обо мне. А я никогда не говорю, что я думаю о нем. И в этом его минус, и это его злит».
«— Иван Федорович, будьте добры составить план.
— Как, разве наступил новый год?
Выражение его лица невинное, травоядное. Словно он в первый раз слышит, хотя я ему доказываю, что старый план никуда не годится и нужен новый.
— Что же, — говорю я ангельским голосом, — придется мне самому.
— Что вы, Игорь Владимирович, вы запутаетесь, давайте уж я!
Ехидство звенит в его голосе. Он прав: я еще не разбираюсь во всей тонкости этой ерундистики.
Я знаю как в общем. И в общем я прав, это все говорят. Ну, подожди, моя любимая лысина, я тебе, старый хрыч, поехидствую!
— Иван Федорович, — голос у меня очень мягкий, — и я думаю, что к понедельнику вы сделаете. С вашим опытом это совсем несложно.
Что, съел?»
«В понедельник он спокоен, как обычно. Приходится напомнить. Конечно, он сделал. Перепечатывают.
— Мне бы сначала показали.
Барбос — а он похож на барбоса, и брови у него такие же густые, как усы, — барбос обижается.
— Вы мне не доверяете? Я всего десять лет на этой работе. Потом я думаю: зачем вам разбирать мой почерк?
Он прав. Нечего мне делать, как разбирать его иероглифы!»
«Во вторник я целый день на совещаниях. Вспоминаю о плане только в среду. Барбос сообщает, что он два дня ждет моей подписи. Ну ладно! Просматриваю. План остался почти прежним. А волынка на целую неделю. Да машинистку заставил работать.
А барбосина стоит у моего стола и взирает на меня красненькими маленькими глазками. А что, если ему в рожу плеснуть чернилами? Я представляю, как по лицу будут течь фиолетовые ручейки. Даже глаза зажмуриваю от удовольствия. Но я еще спокоен.
— Иван Федорович, но ведь вы почти ничего не изменили.
— Я сделал так, как считал нужным.
Тут я лопаюсь. И начинаю орать. Он тоже:
— Вы мальчишка, не уважаете стариков, научитесь говорить спокойно, это вам не стадион, я так не могу
— Ради бога, вас никто не держит!
Он вылетает из кабинета. Я показываю ему вслед язык и длинный нос. Но он тут же входит обратно. Ах, сердце! Принимает валидол. Слабеющей рукой тянется к графину. Я вскакиваю, любезно подаю ему стакан. Чтоб ты подавился, старый барбос, нечего притворяться! Ты еще меня переживешь. Сколько ты у меня крови выпил!»
«Все-таки план был составлен.
Но когда? Вводить его уже не имело смысла. А в управлении барбос заявляет, что с расписанием мы запоздали только потому, что Игорь Владимирович никак не мог найти время его подписать.
Я задохнулся от такой наглости. Я не нашел, что сказать.
Потом я объяснил все начальнику управления. Он развел руками:
— Привыкай, искусству руководить надо учиться.
С барбосом я два дня не мог разговаривать. Он, по-моему, тоже чувствовал себя не совсем удобно.
И почему я его не уволю? Ведь он не упускает случая сделать мне подножку.
Ответ прост: он аккуратно сидит весь день. Он делает всю черновую работу. Он работает. А мне надоело».
«Ну хорошо, вот, на радость нашему начальству, мы выпустили хорошо подготовленных ребят. Но придут другие, желторотые. И опять отдавать им все силы, кого-то из них делать… А что останется мне? Истрепанные нервы и ежемесячная зарплата. И все? А в «Спутнике» я не думал о деньгах!»
«Он запросто говорил с секретарем горкома!»
И все сказали почтительно: «О-о!»
Подумаешь, меня знали и повыше! Сколько раз они наблюдали за моей игрой!»
«Эта работа отнимает все силы. Я приезжаю домой, как объеденная селедка. А когда подумаешь, что еще не сделано, что предстоит и что планируется… Ужас! Этому не будет конца».
«Прихожу я на работу. Перед столом барбоса пожилая женщина. Очевидно, просит за сына. На ней бордовое платье, зеленые ботинки, желтый платочек. В возрасте, но еще пудрится.
Ей барбос говорит:
— Вот, пожалуйста, начальник, Игорь Владимирович.
Она оборачивается и с ходу:
— С просьбой пришла к вам, за Сашеньку. Сама я жена бывшего мужа…
Я как стоял, так и рухнул на диван. У барбоса глаза по лысине забегали. Он мне все знаки делает. А я не могу.
Тетка вдруг всхлипнула и вылетела из комнаты».
«Год тому назад таким же солнечным утром мы шли по вымощенной шлифованным камнем мостовой Белграда. И за нами следовала большая толпа мальчишек и подростков. И два носатых репортера фотографировали, как мы входили в низкие лавки. И к нам подошли студентки. И мы скоро говорили без переводчика. И одна с акцентом спросила: