Дым Отечества
Шрифт:
– Нам тоже больше не являлась. Показалась, и исчезла. И мне, и штурману. Сегодня. И это бы ничего, только именно мы трое должны осуществлять ввод команды на торможение.
– Трое? – теперь уже по-настоящему удивился Фомин. – По уставу двое, командир корабля и старший штурман.
– Верно. Но в секретном, командирском дополнении к Уставу оговаривается и присутствие запасного человека. Дублера. Этим дублером я выбрал вас, ещё месяц назад.
– Я, конечно, рад…
– Погодите. Рад, не рад – это сантименты. Важно, что именно нам
До этого молчавший Ванштейн кашлянул, привлекая внимание:
– Чего только не увидишь в космосе. Особенно в Дальнем Космосе. Особенно на релятивистской скорости. Особенно перед Торможением. Нервы, они и в Пространстве Нервы.
– А мы, получается, самые неустойчивые из всего экипажа? – сказал командир без капли иронии в голосе.
– Или самые чуткие. Или самые дисциплинированные. Другие, может, чертей зелёных видят, да молчат.
– Пусть так. Помолчим и мы, – Командор сказал то, что хотел сказать. Дальше думайте сами, если умеете.
Каждый, конечно, надеялся, что умеет. И думал, думал… Вот так изобретается динамит. Или жевательная резинка – штука пострашнее динамита, во всяком случае, для бортмехаников космических кораблей, и потому строжайше запрещённая на любом борту, от катера до межзвёздного крейсера.
Фомин усмехнулся. Не много же он надумал.
В ЦУПе часы были особые, ториевые, с двумя циферблатами. Один циферблат показывал корабельное время, другой – земное, московское. Вторые спешили уже на два месяца, их постоянно выверял Цифруша. Потом, после полета, часы эти попадут в музей Циолковского. Если какой-нибудь шустрый кок не перехватит.
До начала торможения оставалось пять минут. Спеть песенку трио? «Пять минут, пять минут?» Сочинить историческую фразу, краткую и доходчивую? Или откупорить шампанского бутылку, по-гусарски, пробкой в потолок?
Но голос у Фомина был посредственный, умные фразы в голову не спешили, а откупоривать шампанское в присутствии командира сочли бы непростительной дерзостью. У него и шампанского-то никакого нет. Есть спирт, которым бортмеханики, согласно опять же традиции, должны протирать разные технические поверхности. Но спирт выстрела не даёт…
Буднично, совершенно неторжественно зазвенел таймер.
– Пора, Андрей Борисович, – сказал Командор Ванштейну.
Оба сели за кресла пилотов, синхронно – или почти синхронно, взялись за рычажки торможения.
– Три, два, один, ноль, – скомандовал Командор, на «ноль» поворачивая рычажок. То же сделал и Ванштейн.
Никакой нужды в дублировании не было. Повернуть рычажок мог и один человек. Более того, торможение началось бы и вовсе без пилота – Цифруша просто обязан дать команду на торможение. Вдруг экипаж вымер от неизвестной межзвёздной болезни или, тьфу-тьфу-тьфу, ещё хуже, упился спиртом из запаса Фомина.
И вообще, торможение начнется не сейчас, а минут через семь, когда иссякнет последняя порция гатрамонов. А ну как не иссякнет? Тут-то бортмеханик
Все трое переводили взгляды со спидометра на часы, с часов на спидометр. Смешно, но спидометр был совершенно в духе автомобильного, как те, что устанавливал прадедушка на первые «Москвичи». Не совсем такие, побольше, и скорость не в километрах за час, а в сантисветах меряет, но всё равно – очень похоже.
И спидометр, и часы были данью традиции: Цифруша на экране выдавал несравненно более точные сведения. Да и изменение скорости в первые минуты на глазок не заметишь, когда табло в сантисветах. И теоретически почувствовать они не могли ничего. Выброс гатрамонов прекратится, вот и торможение. Это вам не баллистическая космонавтика по Ньютону – разогнался один раз и спи, отдыхай. Релятивистский полёт требовал постоянной работы двигателя, иначе скорость упадет ниже критической. Что, собственно, сейчас и должно произойти: гатрамоны иссякнут, и Пространство само затормозит «Королёв», безо всяких дополнительных усилий.
Но опять же, никаких ньютоновских перегрузок не будет – мю-поле, оно и есть мю-поле. Под его колпаком гравитация неизменна – 115 процентов от земной. Лишние пятнадцать процентов должны, по заключению медиков, компенсировать гиподинамию. Фомин, как уроженец Марса, налегал на физподготовку больше любого другого, стараясь не только не уступать землянам, но даже и превзойти. Почему нет? Когда с пелёнок вертят в центрифуге, привыкаешь.
На инфоэкране зелёный столбик – индикатор работы гатрамонной камеры – дрогнул и пополз вниз. Началось!
И скорость – в километрах за секунду – тоже начала потихоньку снижаться. А вот спидометр подкачал – там стрелка прыгнула на пять сантисветов вперёд. Было тридцать три, стало тридцать восемь. Сантисвет – три тысячи километров в секунду. Пять сантисветов – пятнадцать тысяч. Барахлит механика, или Цифруша шалит? В ЦУПе шуточки исключены. Значит, механика. Позор!
Вслед за спидометром стали врать и часы. Корабельное время как шло, так и продолжало идти, зато земное, московское пошло в раздрай – полетели дни, месяцы, годы, и остановились только в 2100 году: дальше циферблат заглядывать просто не умел.
Но…
Но у циферблатов часов и спидометра механика независимая. Общее у них – Цифруша. Значит, всё-таки причина в нём?
Фомин ещё только-только обдумывал эту возможность, а коммодор уже выводил на экран:
«Первый – ВЦА: запрос контроля».
Через мгновение на экране появился ответ:
«ВЦА – Первому: все системы ВЦА функционируют штатно. Предложение: начать проверку первого уровня. Да, нет».
«Да», – напечатал Командор.
«Приступаю. Предварительный расчёт: проверка первого уровня займет 7 минут 16, 4 секунд».