Дылда
Шрифт:
– Так что жди, Полина, – говорил он, – вернётся он скоро.
Серафим сразу понял, о ком идёт речь.
– Папа? Папа вернётся, да? Скоро уже? – начал спрашивать он у матери.
– Вернётся, – ответил ему солдат, – вот возьмёт Берлин и обязательно вернётся! И за тебя возьмёт, и за маму твою… И за меня, – добавил он, бросив взгляд на пустой рукав гимнастёрки.
Мужчина принёс с собой подарки от отца: колечко и бусы для старшей сестры, игрушечную машину для Серафима и что-то ещё – для матери. Свёрток этот она прижала к груди, и Серафим решил, что там, наверное, что-то очень ценное.
А
– Полина, возьми! – крикнула она через забор, бросила письмо в почтовый ящик и быстрым шагом стала уходить.
Мать, увидев брошенное письмо, остановилась, затем сорвалась с места и побежала к почтовому ящику. Серафим видел, как она вытащила из конверта бумагу и стала читать. Вдруг Серафим заметил, что у матери начали подкашиваться ноги, она не могла твёрдо стоять и села. Села прямо на пыльную дорожку, закрыла лицо руками, и плечи её стали трястись от рыданий.
Мальчик страшно испугался. Заикающимся голосом он позвал сестру. Вместе они выбежали к матери.
– Этого не может быть! – шептала она сквозь слёзы. – Это не должно так закончиться!
Дети с трудом помогли матери встать и дойти до дома. Всю ночь мать не смыкала глаз. Заснуть не мог и Серафим. Сестра сквозь слёзы объяснила, что папы больше нет, а письмо, которое пришло – это похоронка.
На следующий день мать оделась во всё чёрное и целыми днями после этого плакала…
… Дождь разразился с новой силой. Серафим почувствовал, что у него мокрые глаза. Эти воспоминания были самыми тяжёлыми в его жизни. Он редко к ним возвращался, но всё равно помнил до мельчайших подробностей, несмотря на то что ему было тогда всего лишь четыре.
Серафим посидел немного, приходя в себя, он хотел было отвлечься, решил было уйти в дом, но воспоминания сами возникали в его голове. Он вновь отчётливо увидел мать, которая, не выдержав, опустилась на пыльную дорожку, снова почувствовал боль утраты, когда сестра тихо сказала ему, что отца больше нет…
… В следующий месяц к ним часто заходил Василий Васильевич – тот самый, который в ту дождливую ночь сказал Серафиму лишь несколько слов, после чего тот уснул.
Василий Васильевич приходил и раньше, неизменно принося что-нибудь съестное. Серафим долгими зимними вечерами ждал Василия Васильевича. Он знал, что после его посещений наутро мать варила настоящий суп с кусочками мяса. Как Серафим любил этот суп! Пожалуй, за всю свою жизнь он не ел ничего вкуснее.
Василий Васильевич был не очень общителен, но после несчастья, случившегося с семьёй Серафима, он стал соглашаться на приглашения матери зайти. Он сидел за столом, разговаривал с матерью, просил рассказывать ему про детей, про школу, в которой мать работала. Разговаривал он и с Серафимом, и с Томой… Словом, в самое тяжёлое время он не только помогал их семье продуктами, но и поддержал мать, вселив ей надежду на то, что жизнь ещё продолжается.
Серафим никак не мог понять, сколько может быть лет Василию Васильевичу. На вид он казался моложавым, но его хромота и большая борода смущали Серафима. Удивляли его и глаза
Однажды Василий Васильевич вдруг затеял разговор об отце. До этого он старался не упоминать его, чтобы мать не плакала, но в тот день он почему-то постоянно спрашивал, уверена ли она, что отца больше нет.
Мать сначала коротко отвечала, она очень устала и не хотела мучить душу, но потом в слезах показала Василию Васильевичу похоронку…
– Полина, успокойся, часто бывает так, что на фронте ошибаются. Слушай своё сердце. Оно тебе скажет, жив твой Егор или нет.
Мать перестала плакать. Она села и задумалась. А Василий Васильевич тихо вышел, попрощавшись с детьми.
На следующий день тётя Даша уже стучала в калитку.
– Полина! Полина!! Скорее сюда, беги быстрее!
Была весна, апрель 1945-ого года, земля только-только стала прогреваться, но мать выбежала босиком. Получив от тёти Даши треугольное письмо, она прямо там прочла его, обняла почтальоншу и, прыгая от радости, вбежала в дом.
– Дети, отец жив! Отец жив! Это не он был убит, смотрите по дате. Он в госпитале, он ранен, но жив!
Серафим навсегда запомнил мать такую – восторженную и радостную до такой степени, как только может радоваться взрослый человек. Глаза её горели, а рот улыбался – именно такой образ всплывает у Серафима и сегодня, когда он вспоминает маму…
…Серафим вздохнул и слегка улыбнулся. Во рту его появился вкус чая с листиками земляники и облепихи, который заварила мать детям тем вечером, когда она узнала, что её муж, отец семейства, жив.
Уже начало рассветать, но темнота в саду сохранялась, деревья различались тёмными силуэтами, а перед глазами у Серафима было ярко и светло от радостных воспоминаний о том вечере. О, как они были счастливы, как мечтали о том, чтобы отец скорее вернулся!
…А потом пришла долгожданная Победа! Все люди выходили на улицы, радовались, обнимались, поздравляли друг друга, по вечерам собирались и пели песни, ждали и верили, что те, кто ещё не пришли, обязательно вернутся.
Отец вернулся бледный, изнурённый, но главное, что живой. Серафим почти не помнил его, отец был призван на фронт в сентябре 1941, когда Серафиму было полтора годика. Но образ отца не покидал Серафима. Слушая рассказы матери о нём, детское воображение живо рисовало мужественного и сильного человека, настоящего защитника Родины. И несмотря на то что черты отцовского лица ускользали от Серафима, в нём сошлись все самые лучшие качества. Но первые дни отец был больше молчалив и задумчив, часто уходил подальше от праздновавших победу. Серафим не спускал с него глаз, ловил каждое движение, каждое слово отца. Однажды ночью Серафим никак не мог заснуть. Он лежал неподвижно на левом боку и думал об отце и о том месте, где он побывал. Воображение Серафима ярко рисовало большое поле, где с двух сторон бежали люди с оружием. И среди этих людей был его отец. Серафим представлял, как отец храбро сражался, как падали вокруг него враги, как облетали пули…