Двойное испытание

де Сад Маркиз Донасьен Альфонс Франсуа

По выходе из-за стола сей благородный великан спросил у баронессы, не желает ли она поохотиться в лесу. Влекомая от развлечения к развлечению, уверовав в счастье свое, она на все согласилась с радостью. Победители вместе с побежденными усадили даму Солнца на трон из цветов, сооруженный на холме, что возвышался над лесными дорогами, ведущими к черному замку.

Как только она оказалась на троне, более шестидесяти белых ланей, украшенных огромными розовыми бантами, спасаясь от преследований охотников, припали к ее ногам, а подоспевшие загонщики связали их цепями из фиалок.

Тем временем день склонялся

к вечеру… Трубы протрубили отъезд. Все рыцари, друзья и враги, вернулись с охоты и ждали лишь указаний начальника. Селькур предложил руку своей даме и помог ей подняться в карету, ту самую, в которой она прибыла сюда. В эту минуту ворота замка черного великана с шумом распахнулись и оттуда выехала огромная колесница, запряженная двенадцатью великолепными конями. Колесница эта напоминала повозку бродячего театра, где, словно декорация к гигантскому спектаклю, установлены были дары, преподнесенные даме Солнца. Четыре прекрасные пленницы-великанши были прикованы гирляндами из роз к углам колесницы. Великолепная махина эта быстро неслась вперед.

Все уже готовы пуститься в обратный путь, но Селькур попросил баронессу обернуться на замок великана, что прислуживал им за столом… Она оглянулась: весь дворец был объят пламенем. На смотровых площадках высоких башен толпились карлики-негры, прислуживавшие за обедом, и, испуская отчаянные вопли, звали на помощь. Крики их, заглушаемые свистом огненных вихрей, придавали зрелищу сему поистине трагическое величие. Баронесса была в ужасе, ее нежная и сострадательная душа не в силах переносить страдания ближних. Однако возлюбленный заверил ее, что все, что видит она сейчас, всего лишь умело устроенный фейерверк и театральная декорация… Дольсе успокоилась, и все помчались в замок Селькура. От дворца великана остался лишь пепел…

Там уже все было готово для великолепного бала, и Селькур открыл его вместе с Дольсе. Под звуки сладчайшей музыки, исполняемой на различных инструментах, танцы следовали один за другим.

Но что за непредвиденное событие грозит омрачить праздник? Около десяти вечера появился встревоженный рыцарь и сообщил, что Катчукрикакамбос,желая отомстить за свое поражение и за сгоревший замок, прибыл сюда во главе огромной армии, чтобы уничтожить рыцаря в зеленых доспехах вместе с возлюбленной его и разграбить его владения.

— Идемте, сударыня! — воскликнул Селькур, предлагая руку Дольсе. — Идемте и посмотрим, прежде чем впадать в отчаяние…

Поднялась суматоха, все стремительно покидали бал. Выйдя на улицу, каждый увидел вдали пятьдесят огненных колесниц, запряженных огненными же чудовищами. Сей чудный легион величественно двигался вперед… В ста шагах от зрителей из каждой колесницы вылетал сноп снарядов. Разрываясь, они оставляли после себя огненный дождь, чьи брызги, выпадая на землю, образовывали вензеля Селькура и Дольсе.

— Вот истинно галантный противник, — сказала баронесса, — и я больше не боюсь его.

Тем временем огонь не прекращался: множество огненных ракет и шутих сменяли друг друга — словно сам воздух горел вокруг. В эту минуту все увидели, как в ряды колесниц опустился Раздор. С помощью змей своих он разгонял диковинные экипажи… Те расступились, дабы затем завертеться в вихре огненной карусели: из них вылетали

взрывные бомбы; колесницы сталкивались и с треском опрокидывались; половина повозок, увлекаемых грифонами и чудовищными орлами, поднималась в воздух и взрывалась в пятистах туазах над землей. Сотни амурчиков, связанных звездными гирляндами, вылетали из их обломков и бесшумно опускались на террасу, где стояла баронесса; не достигнув земли, они повисали над ее головой, наполняя весь парк таким ярким светом, что перед ним померкло наше дневное светило. Полилась приятнейшая музыка, и колдовское очарование гармоничных звуков, сопровождающее сей ослепительный фейерверк, никого не оставляло равнодушным. Можно было подумать, что ты попал в Элизиум или в сладостный рай, обещанный нам Магометом.

На смену бесчисленным огням пришла глубокая тьма; все вернулись в дом. Но Селькур, считая, что первая часть испытания, уготованного его возлюбленной, окончена, нежно увлек ее под боскету из цветов, где сиденья из дерна рассчитаны как раз на двоих.

— О прекрасная Дольсе, — молвил он, — сумел ли я немного развлечь вас? Или вы уже раскаялись, что согласились оказать мне любезность и поскучать пару дней в деревне?

— Вопрос сей звучит насмешкой, — ответила Дольсе, — и мне должно рассердиться на вас за это. Почему вы неискренни со мной? К тому же вы совершили множество сумасбродств, и я обязана пожурить вас за них.

— Если единственная в мире женщина, кою я люблю, хотя бы на миг порадовалась затеям моим, то неужели меня можно счесть сумасбродом?

— Невозможно представить себе более изысканного праздника, но ослепительная роскошь его меня удручает.

— Но разве чувство, побудившее меня устроить его, также утомляет вас?

— Вы желаете знать, что творится в душе моей?

— Нет, я желаю гораздо большего: я хочу первенствовать там.

— Будьте уверены, что только ваш образ запечатлен в ней.

— Слова ваши вселяют надежду и неуверенность одновременно, ибо безмятежность одного может обернуться ужасными мучениями другого.

— Но не стану ли я самой несчастной из женщин, если поверю в чувство, кое вы пытаетесь мне внушить?

— А я буду самым несчастным из мужчин, если мне не удастся убедить вас в нем.

— О Селькур, вы хотите, чтобы я всю жизнь оплакивала счастье узнать вас?

— Я хотел бы, чтобы вы лелеяли его и тот миг, когда мы узнали друг друга, был бы столь же ценен для вас, как сердцу моему дорога та минута, когда любовь навечно повергла меня к стопам вашим…

— Ах, Селькур, — вздохнула Дольсе, уронив слезу, — вы не знаете, сколь чувствительна душа моя… не можете знать… А потому не смущайте разум мой, если не уверены, что воистину стремитесь завоевать расположение мое. Вы не знаете, чего будет стоить мне неверность ваша… Давайте же считать, что дни эти прошли как обычно… За удовольствия же, кои свидетельствуют о вашем утонченном вкусе, я вам весьма признательна. Однако на сем и остановимся. Для спокойствия своего я предпочту постоянно видеть в вас наилюбезнейшего из мужчин, нежели, полюбив, однажды разглядеть самого жестокого человека. Мне дорога моя свобода, никогда еще потеря ее не стоила мне стольких слез. Если же вы окажетесь соблазнителем, похожим на всех прочих, то горькое море слез поглотит меня навеки.