Двойник
Шрифт:
Машины включили проблесковые маячки и окутались дымом.
— Отбой! — закричал Хват. — Дай отбой!
— За базар отвечаешь?
— Отвечаю!
— Василий Николаевич, как слышите меня? Прием.
— Слышу тебя, Герман.
— Все отменяется.
— Уверен?
— Я уверен? — обернулся к Хвату Герман.
— Уверен, твою мать, уверен!
— Уверен, — повторил Герман. — Как поняли?
— Понял тебя, — буркнул Демин. — Конец связи.
«Рафики» с омоновцами сдали задом и скрылись из пределов видимости.
— Значит,
— Какие гарантии?
— Никаких. Тебе придется положиться на мое слово.
— Ну, смотри, Ермаков! — хмуро пригрозил Хват, подавая знак таксисту. — Слово сказано. Помни!
— Ты тоже, — ответил Герман.
Такси укатило. Герман обессиленно прислонился спиной к телефонной будке.
Получилось!
Вечером собрались в Олсуфьевском в офисе «Терры», бывшей конторе «Континента». Тольц сидел поникший, растерянный, никак не мог поверить, что все уже позади. Демин молча опрокидывал стопку за стопкой. Герман не отставал. Но хмель не брал, водка словно бы никак не могла восполнить энергию, затраченную на стрелке с Хватом. Через некоторое время Тольц поднялся:
— Извините, поеду домой. Что-то мне не по себе. Заприте за мной, — попросил он Германа.
У двери сказал:
— Спасибо, Герман, я ваш должник. Не знаю, будет ли у меня возможность отдать долг. Но если будет…
— Бросьте, Ян, — отмахнулся Герман. — Если на то пошло, вы должник Демина.
— Да, и Василия Николаевича. Мне хотелось бы его отблагодарить.
Как вы думаете, это удобно?
— Не знаю. Спрошу. Может обматерить.
— Но вы все же спросите, — с жалкой улыбкой попросил Тольц.
Когда Герман вернулся в кабинет, Демин дал волю своим чувствам:
— Упустили сучару! Когда он снова подставится? Жди! И все ты! Сопли распустил. Незаконно! Посадили бы к хренам собачьим — все больше стало бы порядка в России!
— Василий Николаевич, но ведь подбросить человеку грязный ствол…
— Бандюге!
— По-вашему, так можно навести порядок в России?
— За это я перед прокурором отвечу! А за то, что убийца гуляет на свободе — за это мне отвечать перед Богом! И тебе вместе со мной! Так и запомни!
— Ян просил передать, что считает себя вашим должником, — перевел Герман разговор на другую тему. — Он хотел бы отблагодарить вас.
Демин недоуменно поморщился:
— Это как?
— Вы сберегли ему два с половиной миллиона долларов.
— И он хочет мне от них отстегнуть?
— Не знаю. Почему бы и нет?
— Сколько? — живо заинтересовался Демин.
— Об этом разговора не было.
— А что же он сам не предложил?
— Постеснялся. Или побоялся.
— И правильно побоялся! Я бы его!.. Что творится, Герман? Куда мы катимся? Что, твою мать, творится в нашем возлюбленном отечестве?
— Вы знаете это лучше меня.
— Да, знаю. Знаю! Хотя предпочел бы не знать! Чего ты сидишь, как жених на свадьбе?
Герман послушно разверстал водку.
— Вот что я тебе скажу, — повертев стопку в руках, проговорил Демин. — Мне простится, если я нарушу закон для дела. Так, как я его понимаю. Но если я возьму за это бабки, хоть копейку, этого мне не простится никогда. И я сам себе не прощу. Будь здоров!
Через час они нестройно, но очень душевно пели:
О чем дева плачет?
О чем дева плачет?
О чем дева плачет,
О чем слезы льет?..
Хват сдержал слово: никаких наездов на Тольца больше не было. Но эта история не прошла для Яна бесследно. В нем будто пресеклась жила, сообщавшая ему энергию. Он погас, стал боязлив, сторонился людей, особенно незнакомых. А через некоторое время продал Герману часть своего пакета акций «Терры», переехал с семьей в Торонто, купил небольшой дом в русском квартале и по предложению Германа занялся организацией торговли психотропными препаратами концерна «Апотекс». По уик-эндам ходил в театры и концертные залы, которых в четырехмиллионном Торонто было втрое больше, чем в семимиллионной Москве, дома читал русскую классику. При встречах восторженно говорил:
— Какой Малер был вчера в «Рот Томпсон Холле!» «Песни об умерших детях». Потрясающая музыка, я полночи не мог заснуть. Вы давно слушали Малера?
— Давненько, — уклончиво отвечал Герман. Он вообще не знал, кто такой Малер, его музыкальные познания не простирались дальше расхожих оперных арий и Первого концерта Чайковского в исполнении Вана Клиберна, которым одно время всех задолбали.
— Напрасно, напрасно. Малера обязательно нужно слушать, — настоятельно рекомендовал Тольц.
Но в делах он был скрупулезно точен, никаких авантюрных идей не выдвигал, Германа это вполне устраивало.
Долгое время не имело никакого продолжения и знакомство с Кругловым. Они иногда сталкивались на экономических форумах и официальных приемах, куда Германа приглашали как представителя молодой российской бизнес-элиты. При встречах Хват издали кивал Герману и даже почему-то хитровато подмигивал. А на ежегодном благотворительном балу в Венской опере при первых звуках вальса Штрауса «Сказки венского леса» неожиданно пересек зал и церемонно попросил у Германа разрешения пригласить на вальс его даму. Катя вопросительно взглянула на мужа. Герман пожал плечами: как хочешь.
Они хорошо смотрелись, Герман даже ощутил легкую ревность: огромный Хват в черном фраке с белой бабочкой и белой астрой в петлице, двигавшийся с грацией сильного зверя, и миниатюрная в его руках Катя в бальном платье от кутюр. Танцевали красиво. Катя когда-то пыталась заниматься балетом, а где учился танцам Круглов, этого Герман не знал. Но где-то, видно, учился. Постепенно пары вокруг них расступились. При последних звуках музыки он преклонил колено и красиво поцеловал царственно протянутую ему руку Кати. В зале одобрительно зааплодировали.