Дворянство. Том 2
Шрифт:
— Ага, — согласилась одноглазая и повторила действие, на этот раз врастяжку, как бы смакуя каждую стадию. Плевок угодил точно в мысок ботинка, демонстрируя переход от простого неуважения к откровенному вызову.
Они что-то еще говорили, но Елена уже не слушала. Она обезоруживающе улыбнулась, робким, неуверенным жестом снимая кепку, чуть склонилась вперед, будто собираясь поклониться обидчице. На лицах «гиен» отобразилось презрительное снисхождение, вернее начало проявляться, как изображение на фотобумаге в ванночке с реактивом. Все происходило медленно, под легкий звон в ушах Елены, как будто мироздание вибрировало натянутой
Раз.
Она бросила кепку в лицо одноглазой, вынудив рефлекторно шатнуться, потерять равновесие. И тут же с подшага ударила в пах, изо всех сил, как настоящий футболист. У женщин тестикул нет, но это все равно очень больно, и противница тут же сложилась пополам, как циркуль, раззявив рот в немом вопле. Из ее глотки вырвался лишь долгий мучительный всхлип на вдохе.
Два.
Елена, как спортивный фехтовальщик, шагнула назад, разрывая дистанцию. Одновременно взмахнула руками словно Бэтмен, схватив края плаща. Перехватила над головой оба конца ткани уже одной — левой — рукой, в два маха обмотала предплечье, оставив часть висеть свободно. Но так, чтобы на полу нельзя было наступить.
Три. Она прижалась спиной к противоположной стене, чувствуя спиной сквозь рубашку шероховатую поверхность. Нож уже плотно — но без лишнего усилия! — зажат в кулаке прямым хватом, тесемка на пальцах, чтобы легче и быстрее менять хват. Клинок прячется за плащом, скрытый от противников.
Четыре.
Елена выдохнула, не разжимая зубов. Сердце билось чаще, однако не скакало безумным зайцем, стало жарковато, рубашка чуть прилипла к телу. Женщина на первый взгляд рассеянно, как-то по-доброму и отстраненно улыбнулась «гиенам», будто ничего и не произошло. Или все произошло где-то далеко, не здесь и может быть даже не сейчас.
Тишина. Стало тихо, потому что все, кто видел происшедшее, замолкли. В этой полной тишине родился душераздирающий вопль, скорее даже вой — от женщины, валяющейся на подметенных камнях мостовой.
Пять.
Увы, кажется, переговоры не удались.
Они шагнули к обидчице все сразу, как хорошо натасканный пехотный строй, и здесь, наверное, следовало бы как следует испугаться, потому что это было худшим из возможного — одновременное нападение сработанной команды, пусть даже по фронту, без обходов и ударов сзади. Но Елена испуга не ощутила, она, как арифмометр, считала в голове уровень опасности, ранжировала противниц по классу, прикидывала варианты.
Надо сразу положить самого сильного, сразу и предельно жестоко, чтобы кровь хлестала фонтаном, вопль и кишки завивались на мостовой. Тогда есть шанс.
Пять с половиной.
Самой опасной из оставшихся представлялась «кольчужница», и Елена нацелилась вскрыть ей глотку, благо нож был наточен как бритва два дня назад и с тех пор не использовался, а, следовательно, и не затупился.
Шесть.
Хлопок в ладони остановил порыв злобных теток, как боевой горн хорошо обученного коня. Вперед выступила самая пожилая и в то же время незаметная, безлико-серая участница блядского сборища. Настолько незаметная, что прежде она будто терялась на фоне стен, как серый паук, засевший в тенетах, полных мусора и пыли. Однако прочие слушались ее беспрекословно, казалось, что даже без слов, по велению одной лишь мысли.
Все замерли, как гладиаторы, которым вот-вот дадут отмашку на кровь
Самое странное и, пожалуй, забавное, что в глазах «гиен» она не видела ненависти или какой-то особенной злобы. На нее смотрели примерно как вчерашние бойцы Дорбо и Карнавон. Дескать, каждый делает то, что дОлжно, и это по-своему правильно.
— Тише, miniog gariad, тише, — подняла сухую, искривленную ладонь «паучиха».
Что такое «miniog gariad» Елена в точности не понимала, но это звучало как искаженное жаргоном и произношением «резкая подруга». А еще она знала, от чего получаются такие кривые пальцы. Руку серой женщины переломал не ревматизм, а тиски палача. Притом работа была очень грубой, неквалифицированной, не ради причинения боли для установления истины, а чтобы целенаправленно изувечить.
— Что тебе нужно? — спросила женщина. Голос у нее был под стать внешности, такой же сухой, невыразительный, как шелест осенней листвы. И жизнь кругом тут же возобновилась, будто повернули невидимый рубильник. Снова застучали подошвы, громко заговорили прохожие, бретер отморозился и заторопился куда-то в сторону. «Гиены» перестроились, вроде и незаметно, однако слаженно, прикрыв явную предводительницу с флангов.
— Мне нужен ваш…
Тут Елена запнулась, поняв, что не понимает, как сказать «сутенер». Иногда ее знание местного языка давало неожиданные сбои.
— Тот, кто здесь всем заправляет.
— Зачем?
Вопрос прозвучал очень предметно, без всяких условностей.
— Есть дело, и есть вопрос, — Елена старалась говорить столь же четко и прямо. — Дело насчет запрета работать у канатчиков и пивоваров. Вопрос личный, о нем после.
Откуда-то буквально вывинтился подросток неопределенного возраста и пола, быстро зашептал на ухо серой тетке. Наговорил, что хотел, исчез так же оперативно и незаметно. Пыльная женщина еще более внимательно посмотрела на Елену. Затем сказала:
— Ступай за мной.
Рыжеволосая оглянулась по сторонам, довольно неуверенно, прикидывая, что выходить из удобной оборонительной позиции как-то… страшновато.
— Не бойся, — безликая сразу и безошибочно поняла причину колебаний. — Если дело того стоит, тебя выслушают. А если нет, то и приходить не стоило.
Елене отчего-то показалось, что ее и узнали, и рассказали об этом серой, но догадку рыжая оставила при себе. Она молча развернула плащ и спрятала клинок в ножны. Подняла с мостовой кепку.
Ударили колокола, странно, в неурочный час. И подействовали они тоже странно, как манок, пробуждающий веселье. Звон разносился по городу, а вслед за ним, словно круги на воде, расходилось нездоровое, какое-то лихорадочное возбуждение. Грязные дети забегали еще быстрее и суматошнее, захлопали двери питейных заведений, откуда-то выволокли бочку с дешевым вином, взломали топором и стали угощать всех прохожих, будто наступил значимый праздник.
Елена застегнула плащ, чувствуя, как окончательно успокаивается дыхание. Шагнула вперед, к серой женщине и сдержанно, стараясь держать марку, вопросила: