Двор. Книга 2
Шрифт:
Вернувшись на трибуну, Зиновий сжато, в нескольких словах, нарисовал картину гигантского технического прогресса, который в настоящее время переживает вся наша страна. Ярким свидетельством этого прогресса, властного его вторжения в наши будни и повседневную жизнь является присуждение партией и правительством Сталинской премии первой степени одесситу, бывшему жильцу нашего двора, авиаконструктору Малому Павлу Борисовичу. Мать лауреата мы сейчас видим здесь, среди нас; пользуясь этим случаем, попросим ее передать сыну, нашему замечательному земляку Павлу Борисовичу Малому, горячий привет и пожелания новых успехов и свершений
Зиновий вторично оставил трибуну, подошел к столу, где сидела Клава Ивановна, в этот раз она спокойно ждала на своем месте, и крепко пожал руку. Присутствующие дружно аплодировали, товарищ Дегтярь предложил рассматривать эти аплодисменты как одобрение и, в свою очередь, также крепко пожал руку матери лауреата.
Слово для приветствия получила апретурщица обувной фабрики, передовик социалистического соревнования, ударник труда, комсомолка Надежда Бузга. Подойдя к трибуне, Надя вынула из кармана листок бумаги, положила перед собой, весело нахмурилась и сказала:
— Вот здесь написана вся моя речь. Но пусть товарищи на меня не обижаются, сегодня я не могу говорить по писаному. Я просто хочу сказать: дорогая Клава Ивановна, дорогая наша мама, приходите к нам на фабрику, согрейте нас теплом своей души, а если надо, то и пожурите, мы не будем в обиде. А в благодарность и залог нашей дружбы примите наш скромный подарок: лаковые туфли, и носите их сто лет без износу!
Надя поклонилась, достала коробку с красной ленточкой и поднесла юбилярше. Клава Ивановна отложила коробку в сторону, обняла девушку, трижды расцеловались, потом развязала ленточку, вынула туфли, тут же на глазах у всех переобулась и сделала пять-шесть шагов взад-вперед по сцене.
Зал разразился такими аплодисментами, что председателю пришлось несколько раз показать на потолок и стены, которые, в конце концов, не из железа и не из стали.
Для приветствия от жильцов и соседей слово получила товарищ Орлова Идалия Антоновна. Зал понемногу успокоился, кое-где раздавались еще отдельные хлопки, но Ляля не стала ждать полной тишины и взволнованным, по-девически чистым, звонким голосом, когда слезы радости и восторга сами рвутся наружу, воскликнула:
— Родная! Любимая! Где взять слова, чтобы донести до тебя хотя бы один процент нашей любви, нашего уважения и благодарности! Где найти слова, чтобы передать ту гордость, которую мы испытываем от сознания, что прожили всю свою сознательную жизнь бок о бок с тобой, дышали одним воздухом и видели над своей головой тот же клочок голубого неба. Кто забыл, как в трудную минуту ты возилась со мной терпеливее, чем родная мать, выходила меня, не дала сбиться с дороги, а я, стыдно и больно сегодня вспоминать, не упала к твоим ногам, не расцеловала твои золотые, натруженные руки. Так позволь же, родная, сделать это сейчас, в этот большой и радостный для всех нас день!
Хотя только что все слышали просьбу, но получилось немного неожиданно, когда Ляля подбежала к Клаве Ивановне, в самом деле упала на колени, сложила ладонями руки и прижала к груди. Клава Ивановна схватила Лялю под локти, приказала немедленно подняться, та заупрямилась, тогда пришел на помощь Иона Овсеич, и общими силами поставили на ноги.
Ляля дрожала, по щекам текли слезы. Зиновий Чеперуха оставил свое место за столом президиума, вышел на середину сцены и громко, разводя руки над головой,
Когда буря стихла и люди уселись на свои места, в задних рядах послышалась какая-то возня. Председатель просил побыстрее успокоиться, но возня, наоборот, усилилась, раздались недовольные голоса, как будто вот-вот начнется перебранка, те, что сидели впереди, невольно обернулись и стали присматриваться. Оказалось, какому-то молодому человеку вдруг захотелось выйти, остальные возмутились и потребовали, чтобы он подождал до перерыва, а он еще нахальнее протискивался вперед, наступая людям на ноги, словно оглох и ослеп.
— Задние ряды, — обратился товарищ Дегтярь, — что там у вас такое?
Ответа не последовало, только громче стали голоса, поскольку молодой человек уже достиг прохода и демонстративно, глядя прямо перед собой, направлялся к дверям. Наконец, Иона Овсеич увидел, что это не кто иной, как Адя Лапидис, в первый момент было острое желание крикнуть: «Стой! Куда идешь?» — но люди успели распахнуть дверь и насмешливо пожелали молодому человеку хорошо проветрить мозги. У самого порога Адя споткнулся, издали могло показаться, что дали подножку, в зале поднялся веселый гул одобрения, и на том происшествие было исчерпано: дверь закрыли, а морозный воздух, который проник с улицы, только освежил помещение.
Председатель постучал авторучкой по графину и объявил: для вручения ценного подарка слово предоставляется Татьяне Гордейчук, мотальщице фабрики имени Крупской, регулярно выполняющей сменное задание на сто тридцать — сто сорок процентов.
Таня поднялась на сцену с целлофановым пакетом, заявила, что лучше своего бригадира Идалии Антоновны она все равно не скажет и положила подарок — трикотажный костюм из шелка, на кофточке вышит именной вензель — возле председателя. Товарищ Дегтярь повел рукой в сторону юбилярши, Таня вдруг смутилась, видимо, осознала свою оплошность, невольно прикусила зубами палец, Клава Ивановна сама подошла к ней, крепко обняла и, по обычаю, трижды расцеловались.
Степан Хомицкий предложил, чтобы юбилярша тут же примерила костюм, а вдруг не подойдет и надо будет менять, из зала раздались голоса в поддержку, но Таня ответила, что ошибки не может быть, поскольку мерку снимали заранее.
Иона Овсеич схватился за голову, как будто в диком ужасе, и закричал:
— Татьяна, что же ты открываешь наши государственные тайны!
— Ничего, — откликнулся Зиновий, — здесь все свои, а от народа у нас секретов нет!
Таня опять смутилась, сильно покраснела, но люди так искренне смеялись, что, в конечном итоге, можно было только радоваться комичному обороту, которого загодя никто не планировал и не мог предвидеть.
Понадобилось время, чтобы зал угомонился, однако шум возобновился с удесятеренной силой, едва председатель огласил: слово для ответа имеет юбилярша, Клава Ивановна Малая.
Выждав минуту, Клава Ивановна несколько раз показала рукой, что пора успокоиться, но эти призывы давали прямо противоположный результат, и оставалось только одно: терпеливо ждать, пока переполнявшие людей чувства не выльются полностью наружу.
Наконец, наступила тишина, Клава Ивановна секунду-другую внимательно разглядывала зал и произнесла, кивая в сторону председателя: