Двор. Книга 2
Шрифт:
Дети в такт размахивали руками и громко чеканили шаг, но голосов не было слышно, хотя все открывали рты на совесть, по-солдатски.
— Бригада, — возмутилась Клава Ивановна, — почему молчишь! Подхватывай!
Все пути открыты нам на свете, Свой поклон приносит нам земля, Растут цветы, и радуются дети, И колосятся тучные поля!
Клава Ивановна опять дала команду «подхватывай!», но никто не подхватил, тогда она остановила бригаду и предупредила, что дальше не сделаем ни шагу, пока дружно не запоем.
— Бабушка Малая, — сказал Лесик Бирюк, — мы не знаем эту песню.
— Эту
Пока Лесик вспоминал, кто у них в школе завпед, маленький Гриша вышел из строя и сказал наизусть стихи, которые учили в детском саду:
Я на вишенке сижу,Не могу накушаться,Дядя Сталин говорит:Надо маму слушаться!— Молодец! — похвалила Клава Ивановна. — Маленький, да удаленький. А вы, женихи и невесты, будете у меня собирать каштаны и петь до тех пор, пока не запомните назубок.
Дети пели и подбирали с земли каштаны, потом Лесик залез на дерево, хорошо тряхнул, и земля покрылась зелеными иглами, как огромный морской еж. Клава Ивановна объявила отдельное соревнование между старшими и отдельное между Гришей и Мишей. Пока было много каштанов, мальчики соревновались мирно, потом начали бросаться один на другого из-за каждого каштана и, наконец, подрались по-настоящему, Миша старался ударить Гришу в глаз, а тот схватил его обеими руками за воротник и тянул изо всех сил к земле.
— Шибеники! — кричала Клава Ивановна. — Так не ведут соревнование, так ведут себя одни агрессоры!
Братья продолжали драчку, как будто оба оглохли, и Клава Ивановна вынуждена была принять решительные меры: Мишу прикрепила к Лесику, а Гришу — к себе, без права подходить друг к другу. Три или четыре раза братья пытались опять подраться, но ответственные были начеку и своевременно пресекали.
До обеда собрали два ведра, не считая карманов, которые были у всех набиты до отказа. Лесик взял ведро, чтобы отнести во двор и опорожнить, но в это время пришли мамы и сказали, что пора по хатам и так полдня как корова языком слизала.
Гриша и Миша, когда мама Катя держала их за руки и переходили через дорогу, вдруг вырвались и побежали обратно в садик. С улицы Розы Люксембург как раз повернул грузовик, и это большое счастье, что шофер успел затормозить. В первую секунду Катерина обомлела, потом схватила обоих за уши и дала честное слово, что оторвет навсегда. Клава Ивановна целиком взяла сторону детей, которые в сто раз сознательнее своей мамы и не считают работу на воскреснике по минутам.
— Старый склероз! — громко, на всю улицу, закричала Катерина. — Ты не натравливай детей на отца и матерь, а то мы тоже умеем натравливать!
Клава Ивановна побелела, как полотно, сильно затряслась голова, Марина Бирюк пожала плечами и сказала, нема от чего расстраиваться.
— Да, да, — повторяла Клава Ивановна, по щекам текли слезы, — нема из-за чего, просто
Лесик, которого назначили командиром, построил бригаду, и с песней «А ну-ка, девушки, а ну, красавицы!» направились домой.
Во дворе работу сделали наполовину, Иона Овсеич уговаривал потрудиться еще пару часов, но женщины отвечали, что дома тоже само не жарится и не стирается, а воскресенье — один раз в неделю.
— Товарищи, — потерял, наконец, терпение Иона Овсеич, — я приказываю вам остаться и довести до конца: мы не для кого-то, мы для самих себя работаем!
Женщины ушли, мужчины остались одни, старый Чеперуха запряг своего Мальчика, потому что надо было засветло поставить в конюшню, почистить и покормить.
— Овсеич, — сказала Степа Хомицкий, — какие у тебя могут быть претензии? Люди пришли, сколько могли поработали, а ты хочешь, чтобы все были, как Дегтярь.
— Степан, — у Ионы Овсеича на лице было страдание, как будто сильно болело внутри, под ложечкой, или само сердце, — я ничего не хочу, но вспомни сам, как было в тридцать седьмом году, когда мы строили для наших детей форпост.
Во двор зашел Зиновий Чеперуха: целый день, с утра, он просидел в библиотеке и готовил курсовой проект по электротехнике. Последний срок истек еще две недели назад, но весь месяц у них на заводе Кирова была такая запарка, что не оставалось времени даже развернуть тетрадь.
Иона Овсеич окликнул Зиновия и просил постоять немного со стариками. Чеперуха стал оглядываться во все стороны и спросил, где старики, он лично не видит.
— Зиновий, — Иона Овсеич подошел, положил руку на плечо, — помнишь, как мальчики из нашего двора, ты, покойный Колька, покойный Ося, помогали папам и мамам строить форпост?
Зиновий ответил, что хорошо помнит, но при этом немножко насторожился.
— Не волнуйся, — успокоил его Иона Овсеич, — никто не посягает на твою жилплощадь. Мы вспомнили просто так, к случаю.
— Все ясно, — догадался Зиновий. — Сегодня люди из нашего двора бросили работу на полдороге и разошлись. Боже мой, так давайте засучим рукава и закончим сами!
— Зиновий, — горько усмехнулся товарищ Дегтярь, — разве в этом суть?
— Остановите колокола! — Зиновий выставил руки вперед ладонями. — Люди со стороны могут подумать, в доме покойник, а на самом деле все живы, здоровы, кромсают мать-землю.
Зиновий поднял лопату, вонзил в грунт и срезал такой пласт, что можно было только удивляться. Клава Ивановна пришла в восторг:
— У тебя сила, как у твоего папы двадцать лет назад! Зиновий сказал, надо полагать, еще больше, потому что руки и костыли заменили ему правую ногу, а этой ногой, когда играли в футбол, у него был удар, как у знаменитого Злочевского из одесского «Динамо», который чуть не убил турецкого голкипера.
Катерина услышала голос мужа и крикнула в окно, чтобы немедленно шел обедать, иначе остынет, а третий раз греть не будет. Потом за папой пришел Гриша, потом Миша, но оба остались во дворе и помогали работать. Катерина окончательно рассердилась, забрала детей и пожелала мужу, чтобы у него был такой катар, какой он сам заслужил.