Двор. Книга 2

Львов Аркадий Львович

Иона не ответил, повернулся к дверям, сорвал с гвоздя плащ и выбежал на улицу.

Домой он пришел утром, уже светало, плаща не было, вином пахло так, что, было слышно за версту.

— Пьяница, — плакала в подушку Оля, — что скажут люди, что подумают наши дети.

— Вам тесно, десять метров вам мало, вы хотите десять метров на каждого, — бормотал Иона, — так я ночевал на вокзале — пусть вам будет простор.

На другой день Марина Бирюк высказала свое сочувствие Ионе и тут же перевела разговор на себя: если в одной семье люди не в силах договориться

между собой, как она может согласиться, чтобы случайные жильцы и соседи хозяйничали у нее дома, пока она сама целый день на работе.

Иона покачал головой: что значит случайные жильцы и соседи? Люди живут в одном доме все годы Советской власти, есть даже раньше, где же основания, чтобы не доверять?

— Иона, — засмеялась Марина, — так вы же с родным сыном погиркались и с собственной невесткой.

— Что значит с сыном? — обиделся Чеперуха. — Все из-за невестки, а она из города Улан-Удэ, который от Одессы еще дальше Сибири, и хочет установить свои порядки.

— А я тоже новенькая, — Марина притворилась школьницей, как будто в первом классе.

— Марина, — Иона тепло, по-соседски, обнял за талию, — если вам нужна будет площадка, чтобы завезти дрова, уголь, какую-нибудь мебель, не надо никого искать и платить лишние деньги: на свете, сбережем тайну, в каком городе, живет старый биндюжник Чеперуха. Он доставит на дом и сам поможет разгрузить.

Вечером Оля имела разговор с мужем, который уже старый хрыч, через пару месяцев будет дедушка, а ведет себя, как нахальный супник!

— Оля, — Иона прижал руку к сердцу, — как тебе не стыдно: у меня до нее голая симпатия и больше ничего.

— У Иосифа Котляра с Тосей, пока его жена и ее муж проливали кровь на фронте, тоже была голая симпатия, весь Двор знает.

— Иосиф Котляр, — сказал Иона, — инвалид без ноги еще с гражданской войны, и не надо упрекать, что он сидел в тылу, а жена была на фронте.

— Не делайся дурачком, — рассердилась Оля, — тебе говорят про шуры-муры, а не ловят диверсанта.

— А насчет Степана, когда он стоял в Германии, — сказал Иона, — я тебе отвечу: среди немок попадались такие нахальные, что нет слов передать.

— Супники, — заплакала Оля, — гадкие супники, до самого гроба на вас отдаешь силы, варишь, обстирываешь, некогда поднять голову, потом начинаются внуки, а муж всю жизнь хочет быть мальчик.

— Мальчик, но с таким беней, — Иона согнул правую руку в локте и глупо засмеялся. Оля хорошо дала ему по щеке, он не обиделся: когда заслужил — заслужил.

Три дня в доме было спокойно, а на четвертый у Оли с Катериной опять вышло недоразумение: поставили варить борщ, Оля просила присмотреть, ей надо на минуту выбежать в магазин, но невестка так зачиталась своими книжками, что совсем забыла. Оля еще из коридора почувствовала, что пригорает, а та сидела почти рядом и не чувствовала.

— Барышня, — возмутилась Оля, — барышня, на деньги, которые вы приносите в семью, можно купить полторы морковки.

— У нас в Улан-Удэ, — ответила Катерина, — пусть даже дом сгорит, а на беременную женщину кричать не будут. А у вас

в Одессе все на крике стоит.

— Боже мой, — Оля схватилась за голову, — где взять силы, чтобы спокойно это слышать.

Два раза в неделю Зиновий, как инвалид войны, теребил военкомат по поводу квартиры. Кроме того, ходатайствовал завод имени Кирова, где Зиновий за три месяца выучился на фрезеровщика и теперь давал сто сорок — сто пятьдесят процентов дневной нормы. Товарищи говорили, что Зиновий Чеперуха почти как летчик Мересьев: выстоять смену на одной ноге у станка не легче, чем давить педали в самолете, тем более, что сидишь в мягком кресле.

Новости, которые Зюнчик приносил насчет квартиры, каждый день повторялись, и Оля просила, чтобы он сам зашел к товарищу Дегтярю, хорошо попросил, и тот нажмет где надо. Зюнчик в ответ смеялся, как глупый мальчик, и говорил: Дегтярь хорошо показывает фокусы и объясняет, как просто получается, а квартира не фокус.

Иона поддерживал жену и тоже требовал, чтобы Зиновий сам лично попросил товарища Дегтяря и не стеснялся напоминать: у Дегтяря не один Зиновий Чеперуха в голове. А еще лучше, пусть зайдут вдвоем, с Катей, Овсеич лишний раз увидит женщину в положении, и совесть подскажет ему, что пора уже, дальше откладывать некуда.

В этот раз Катерина взяла сторону тестя и свекрови, насели опять уже втроем, и заставили Зиновия сдаться.

Иона Овсеич встретил радушно, пожал Зиновию руку, обнял за плечи, для Кати удобно поставил стул, чтобы не сидела на сквозняке, и просил чувствовать себя, как дома.

До начала всякого разговора хозяин категорически потребовал, чтобы гости отведали кофе, для которого он сам заваривал ячмень, молол на мельничке, добавил немножко красного перца, соли и хлебную корочку, тоже зажаренную. Ни одной крошки в стакан не попало, он заранее процедил, но, на всякий случай, хотел еще раз пропустить через марлечку.

От марлечки гости отказались, Катерина выпила чашечку и попросила еще. Иона Овсеич налил и сказал, что у него, как в Грузии: желание гостя — закон. Катерина возмутилась: хорошее дело, товарищ Дегтярь один, а гостей каждый день дюжина.

— Короче, — перебил Зиновий, — мы пришли насчет жилплощади.

Иона Овсеич улыбнулся:

— Понятно, можно не объяснять. Как я вижу, вас уже почти трое.

— Да, — кивнул Зиновий, — и вот возникает вопрос: как быть дальше? Десять метров и четыре взрослых человека — это одно, десять метров и четыре взрослых человека, плюс грудной ребенок — это другое.

— Стоп! — остановил Иона Овсеич. — Пока не родился, будем учитывать реальное положение на сегодня.

Хорошо, согласилась Катя, но тогда пусть товарищ Дегтярь переселяется сегодня к ним и ложится посередине, чтобы старики держались на расстоянии и не грызли ей голову, а то не ровен час — она за себя не в ответе.

— Я слышал, — сказал Иона Овсеич, — сибиряки — спокойные люди со здоровыми нервами, а получается наоборот.

Катя вдруг заплакала: тут никакие нервы не выдержат — на каждом шагу то попрекают, то учат.