Двери весны

Ровэн Айви

От людей Рябина переняла привычку курить. Чертя в воздухе огоньком от сигареты, она рассказывала про убитую женщину.

– Не нашла троп, испугалась очень. Бросилась бежать, все позабыла - и осталась в роще.

Стояла теплая летняя ночь, и мы сидели на бревнах за домами, неподалеку от кустов, где жила Сирень. В такие ночи на этих бревнах нас можно бывает видеть и людям: к большой компании никто не подойдет, а что сидят какие-то на бревнах и курят, разговаривают - так ничего особенного. Бревна лежали так, что мы сидели кругом. Меня

брали с собой всюду, и никто не гонял и не считал маленькой, никто не говорил, что мне что-то не надо слышать или знать (как часто бывало, когда я еще жила с мамой и папой и бабушкой). Поэтому я знала все, что могла услышать и понять.

– В роще очень плохо, дубы умирают, паутина на них - все серо от нее, - говорила Рябина.

– А женщина?
– спросил Сквер.

– Не помнит себя, не знает, куда идти, бродит среди дубов, в роще тоска стоит. Дуб не умеет ее пока вылечить, не знает, как... Ни вывести на тропу, ни вылечить...

Сквер ничего не ответил, но по его лицу я поняла, что дело плохо.

– И что будет?
– спросила я.

Друзья какое-то время молчали.

– Может быть всяко, - медленно заговорил Сквер.
– Сейчас лето, так что надежда есть. Вот зимой или осенью было бы хуже...

– Да, лето, - закивала Сирень.
– Солнцеворот.

– Да в этой роще - какой солнцеворот?
– возразила Рябина.
– В ней всегда - словно осень, и раньше-то так было. Совсем силы нет у рощи, и Дуб едва-едва еще как-то там живет. А теперь будет что?

– Так что будет, если самое худшее?
– снова спросила я.

– Она так и будет бродить между деревьями, и плакать, и бояться, вечно - станет серой, и роща станет серой... И Дуб ничего сделать не сможет. Как бы и сам серым не стал.

– А уйти из рощи?
– спросила я.

– Когда хозяин из рощи уходит или из двора - это самое плохое. Не серым будет то место - а пустым, а то и черным, - сказал Сквер, и тут я поверила, что ему и правда тысячи лет, как о нем говорили.

– А то, что случилось со мной... я вот не стала серой же, да? И двор наш серым не стал?
– забеспокоилась я.

– Нет, ты - нет, - заверили меня.

– А серыми кто становится? Ведь не только бывшие люди, но и хозяева, да?

– Может стать кто угодно серым, а человек еще бывает и пустым.

– А черным?

– И черным человек бывает. А мы - нет. Ни пустыми, ни черными. Только серыми... но это очень грустно и плохо...

Они как-то помогли Дубу, я тогда еще была маленькой, и знала только, что помогли - но меня с собой не брали и ни к каким делам не привлекали.

Я жила, узнавала о черных, серых и пустых Местах, о границах и дверях, о воротах и воротцах. Я умела вырастить лопухи и осоку, подрастить

маленькие клены и кусты шиповника, полечить дворового кота и собаку. Я начала следить за своим двором и за играющими в нем детьми, особенно - за братом Сережей.

Когда он шел на угол сдавать бутылки из-под кефира, я бежала рядом с ним, и он видел мою тень. Потом я забиралась на дерево, на этот самый американский клен, и устраивалась на ветке. И Сережа забирался на развилку пониже. И я рассказывала ему об оврагах и лопухах, о тонких деревьях, что растут за гаражами, о стае собак на пустыре, об особом осеннем дне, когда можно видеть то, что за границами, и о летних праздниках в рощах и парке, где наши выбирают самые глухие овраги. Мы спускались, я брала его за руки и показывала, как танцуют - кружилась с ним, а он - со мной.

Однажды его заметила бабушка, которая как раз вышла в магазин. Мы кружились в палисаднике. Пять дворовых котов, затаившись в зарослях лопухов, смотрели на нас круглыми глазами.

– Сережа!
– надтреснутым голосом закричала она.
– Закружится голова! Что ты скачешь? Иди домой!

– Я танцую с Диной!
– крикнул он.

– Что? С какой Диной?
– голос бабушки стал совсем неслышным, и она сползла на скамейку у подъезда.

– С сестренкой!
– крикнул Сережа. Он радостно подбежал к бабушке. Ему было тогда лет семь.
– Которая умерла! Она на самом деле есть...

Бабушка утащила его домой. Я увидела Сережу только осенью. Он заметил меня - я вышла к нему из-за американского клена. Он вздрогнул.

– Мне нельзя тебя видеть. Уходи. А то меня положат в психбольницу. Мне так бабушка сказала. Тебя на самом деле нет.

– Дурак, - сказала я и, оторвав осенний желтый лист с клена, бросила в него.
– А сейчас? Вот же лист? Я его в тебя бросила.

– Он сам оторвался, - насупившись, пробурчал брат.
– Ты - галлюци... нация. Вот. Это опасно и плохо. Папа ругает бабушку, что она мне рассказала про тебя. Но она не рассказывала. Он же запретил рассказывать - она и не рассказывала. Никогда. Даже имени твоего не называла. Он ругает ее, а она плачет.

Я разозлилась на папу. Как он смеет обижать мою бабулю?! Мало того, что они все меня не видят и не узнают! Они еще и друг другу делают плохо! Кулаки у меня сжались, и мне стало аж черно на душе. Так нельзя - двор может стать темнее, серее, а если долго злиться или обижаться - то может стать и черным... Ух, но я не могу! Зачем он обижает бабушку?

– Дина? Дин?
– Сережа перестал видеть меня и завертел головой.
– Ты ушла, обиделась? Галлю.. эта самая... нация - это не обзывательство. Это болезнь. Я не хочу же быть психом...
– заплакал он.

Я снова стала видимой для него.

– Сереж... ты же сам понимаешь, что раз бабушка тебе ничего не говорила, и даже моего имени - то откуда ты про меня знаешь тогда? Это же я тебе сказала, что я твоя сестра и что я, по-вашему, умерла. Ну? Значит, ты меня не придумал. Ведь так?