Дверь
Шрифт:
– Так можно ведь и в милицию отвести, - говорит сотрудник, играя мускулами.
– Мне по дороге. Заодно и в школу загляну. Потом доказывай, где и что украл: один помидор с окна или пять кило с прилавка.
– Да, - соглашается тетя Нина.
– Вы большой педагог.
– Она оглядывает сотрудника щурясь и просит его зайти. Сажает его за стол в кухне и предлагает чай. Сотрудник соглашается выпить чашечку. Спрашивает:
– Ну а папаша где?
– Мы сейчас без папаши живем, - говорит тетя Нина с ухмылкой. Сотрудник расслабляется.
– Будь осторожнее, - говорит она.
– Не приведи кого-нибудь еще.
Сотрудник смеется.
– Да уж. Это нам нежелательно.
Петров выходит на улицу. Стоит у стены дома возле парадной. Там есть скамейка, изрезанная ножами, исколотая гвоздями, прожженная прожигательными стеклами. Но он не садится. Стоит. Плитняковая панель излучает тепло. Она в ржавых пятнах. Мухи жужжат. Петров прочитал, что если бы потомству мухи, народившемуся в течение лета, удалось выжить всему целиком, то оно могло бы вытянуться в линию от Земли до Луны. Это Петрова не поражает. Он стоит долго. Ноги ею дрожат от неподвижности.
Мимо, не заметив его, проходит сотрудник. Он полон какого-то необъяснимого самодовольства. Ляжкам его тесно в брюках. Затылок его побрит высоко. Он фиолетовый. И в этот фиолетовый мускулистый затылок с хрустом впивается кусок чугуна величиной с ириску. Сотрудник пробегает два шага по мостовой, выгибается в пояснице, проводит пальцами по затылку пальцы окрашиваются кровью. Он оборачивается, видит Петрова, но на него не смотрит, заостряется взглядом где-то правее. Рот его похож на сомкнутые плоскогубцы.
Справа от Петрова из подворотни раздается крик:
– Шакал! Гиена! Черт!
– В подворотне стоит Эразм Полувякин. В руках у него рогатка, растянутая на всю возможность противогазной резины.
– Отпусти рогатку, сопляк, - говорит мужчина, глаза у него от удара мутные.
Петрову больше не хочется называть его сотрудником.
– Открывай рот шире, хиазмод. Приблизишься - глаз вон. Пошел отсюда, шакал.
И мужик попятился.
– Ладно, - пробормотал.
– Я тебя, сучонок, поймаю. Я с тебя шкуру сдеру, как с воблы.
– И уходит, вытирая затылок платком.
Эразм запихивает рогатку за пояс.
Учатся они с Петровым в одном классе, живут в одном доме, но не дружат - можно даже сказать, не знакомы. Петров Саша - робкий, интеллигентный. Эразм - оторви да брось, хотя предок у него из церковных сановников. Эразм - крупный. Коротко стриженная башка запятнана йодом.
– Это шакал, - говорит Эразм.
– Гиена. Падальщик. Поймает какого-нибудь пацана и тянет его к родителям. И вымогает. Ему даже деньги дают.
Из парадной выходит тетя Нина, решительная и деловая.
– Что с тобой, Сашенька?
Петров поворачивается и бежит, спотыкаясь на неровностях тротуара.
Эразм бежит за ним. Далеко от дома, когда оба устали и бежать нету сил, Эразм говорит:
–
Эразм Полувякин пришел к ним на другой день. Принес японского супу и целую сетку мороженого морского окуня. Из сетки текло на пол. Эразм ходил по квартире с сеткой в руках и говорил:
– Обуржуазились. Пора на переделку.
– Потом, спохватившись, обнял Петрова, притиснул к крепкому, как мешок муки, животу.
– Привет, старик. Устроим обед "Пир водяных". Отсекай рыбкам головы, жарь. Я же супчику заварю.
У окушков голова в полтела. Глаза - как сорванные с водочных бутылок пробки.
Выпили.
Хлеб был свеж. Суп приятен. Жареная рыба вкусна.
Софья пришла. Убрала со стола водку.
– Мальвина!
– закричал Эразм.
– А пить?
– Чайку попьете. Александр, Анна звонила. Просит, чтобы ты у нее пожил. Она уезжает с семьей на курорт. Гульдена не с кем оставить. Поезжай прямо сейчас. Поможешь им грузиться.
– А шапка?
– спросил Эразм.
– Насчет шапки я говорила. Спросите Аллу Михайловну.
– Софья написала Эразму адрес.
– Не вздумай ее Виолеттой назвать.
Эразм долго крепко ее обнимал, целовал рыбными губами в прическу и в щеки. А она кричала:
– Эразм, ты хулиганишь. Слушай ты, черт, только к Анне сейчас не ходи. Ты испортишь им весь отпуск. Ты у них будешь стоять в глазах, как кошмар. Им будет казаться, что диваны заляпаны шашлыками, на коврах рыбьи внутренности, в ванной вялится лещ, а на Босхе стоит сковородка с жареной колбасой.
– Не беспокойся, Сивиллочка, - сказал Полувякин, распрямляясь в монументальной позе.
– Я тебя не подведу.
С Петровым он все же пошел к его дочке Анне, говоря:
– Уважение к дорогим папиным друзьям есть не что иное, как проявление любви к самому папе.
А Софья на всякий случай позвонила Анне, сказала, что у Полувякина руки в жареной рыбе и в карманах рыбий суп. И Полувякин Эразм, по извиву судьбы морской доктор, по призванию психоаналитик и диагност-маммолог, был встречен зятем. Зять сказал ему с любезной улыбкой в стальных глазах:
– Эразм Андреевич, рад познакомиться. Только сегодня говорили о вас случайно, конечно, - с начальником пароходства. Он мой большой друг. Влиятельный человек. "Жаль, - сетует, - Полувякину надоело плавать".
– Это как понимать?
– спросил Эразм Полувякин.
– Чтобы я дальше кухни ни ногой? Или и на кухню тоже?
– Фу, - сказала Анна.
– Дядя Эразм, от тебя пахнет соленой треской. Говорят, ты был на Филиппинах?
А внук Петрова Антоша смотрел на Эразма, о котором, конечно, был много наслышан, выпучив глаза, что противоречило, как мы узнаем, его заданию на лето.
– Алигото!
– сказал внук Антоша.
Эразм Полувякин вытащил из кармана пакет с японским растворимым супом, отдал ему. Воскликнул: