Дверь в стене
Шрифт:
Жена тяжело вздохнула во сне и со слезою в голосе простонала: «Ох, Гэбриел!»
Он сам не понимал, отчего давеча так рассердился. Бедная девочка говорит с ним во сне! Новая Реформация исчезла напрочь. Полный раскаяния, он опустился на колени возле кровати и взял жену за руку. Глаза ее медленно раскрылись. Она посмотрела ему в лицо и поняла, что одержала победу.
– Я вел себя по-скотски, – прочувствованно сказал он, этот апостол раскрепощения мужчин.
– Гэбриел, – слабо прошептала она, – Гэбриел, милый… – И глаза ее вновь закрылись.
– Я вел себя по-скотски, – повторил он.
– Гэбриел, – сказала она, – обещай мне кое-что.
– Все, что угодно, милая!
– Обещай, что ты никогда больше не будешь разговаривать с этим гадким человеком.
«Гадкий человек» – это она про меня! И что бы вы думали, любезный читатель? Гэбриел, не далее как десять минут назад покинувший мой дом с клятвой «свобода или смерть» на устах, – обещал ей!
Вот
После той ссоры здоровье миссис Томпсон сделалось чрезвычайно капризным. Объясняется это тактической необходимостью. Томпсон всегда и во всем вынужден проявлять мягкость и осмотрительность. Он регулярно сопровождает жену в церковь – у них скамья в первых рядах, среди почетных прихожан, – и безропотно исполняет все обряды. Однако его научная деятельность отчего-то продвигается вяло, и он все еще не принят в Королевское общество, зато получил несколько прибыльных патентов. У него один из лучших домов в Патни-Хилл[37], и миссис Томпсон, стоически преодолевая капризы своего здоровья, устраивает блестящие приемы в саду. С Минни она раздружилась: во-первых, у той обнаружилась склонность к притворству, а во-вторых, она живет в одном из самых невзрачных домишек в районе Аппер-Ричмонд-роуд.
Если верить слухам, Томпсон в обществе апатичен, в делах раздражителен. Здоровье его подорвано непомерным употреблением сигар.
1894
Божество Динамо
Главный смотритель трех динамо-машин, которые жужжали и дребезжали в Кемберуэлле[38], обеспечивая работу электрической железной дороги, был родом из Йоркшира, и звали его Джеймс Холройд. Этот грузный рыжий верзила с кривыми зубами был неплохим электриком, но большим любителем виски. В существовании высших сил он сомневался, зато верил в цикл Карно[39]; Шекспира читал, но нашел, что тот не слишком силен в химии. А его помощник был родом с таинственного Востока, и звали его Азума-зи. Сам же Холройд звал его Пу-Ба[40]. Холройду нравилось держать помощника-черномазого, поскольку тот терпел, когда ему давали пинка (была у Холройда такая привычка), не лез в механизмы и не пытался узнать, как они устроены. Холройд никогда бы не подумал, что некие странные свойства негритянского ума могут подтолкнуть помощника к прямому контакту с венцом нашей цивилизации, хотя под конец у него появились на этот счет некоторые подозрения.
Этнографическая наука затруднилась бы определить национальность Азума-зи. Пожалуй, его следовало бы отнести к негроидному типу, хотя волосы у него были скорее волнистые, чем кудрявые, а нос имел переносицу. Более того, кожа у него была не черная, а, пожалуй, коричневая, а белки глаз желтые. Широкие скулы и узкий подбородок делали его лицо по-змеиному треугольным. Голова тоже примечательной формы: затылок широкий, а лоб узкий и низкий, как будто мозг у него повернули задом наперед по сравнению с европейским. Ростом он похвастаться не мог, а знанием английского – тем более. При разговоре он издавал всевозможные странные звуки сомнительной ценности, а его нечастые слова были словно бы перекованы и украшены резьбой, что придавало им геральдическую гротескность. Холройд пытался выяснить, каковы его религиозные представления, и читал ему лекции (особенно после виски) о вреде суеверий и опасности миссионеров. Однако от обсуждения своих богов Азума-зи уклонялся, даже если его понуждали пинком.
Азума-зи явился в Лондон в белых, но скудных одеждах прямиком из топки парохода «Лорд Клайв», который доставил его из Стрейтс-Сеттлментс[41], а может быть, и из более дальних краев. Он еще в юности услышал о величии и богатствах Лондона, где все женщины белые и прекрасные и даже уличные попрошайки и те белые, и вот он прибыл с только что заработанными золотыми монетами в кармане, чтобы отправлять службы в этом святилище цивилизации. День его прибытия выдался пасмурным: небо было серое, ветер разносил по грязным улицам мелкую морось, однако Азума-зи отважно окунулся в полный развлечений мир Шедуэлла[42] и вскоре вынырнул оттуда с пошатнувшимся здоровьем, в европейском костюме, без гроша в кармане и практически бессловесной тварью, если не считать самых необходимых выражений, – после чего и угодил в рабство к Джеймсу Холройду, чтобы тот тиранил его в ангаре для динамо-машин в Кемберуэлле. А тиранить было призванием Холройда.
В Кемберуэлле стояли три
Если бы было возможно, мы бы сделали так, чтобы читатель слышал гул, царивший в ангаре, все время, пока читает, сопроводили бы свою историю эдаким аккомпанементом. Это был ровный поток оглушительного гвалта, из которого ухо выхватывало то один звук, то другой – прерывистое фырканье, оханье и бульканье паровых двигателей, сосущие вздохи и глухие удары поршней, тупое содрогание воздуха при вращении спиц гигантских маховых колес, стоны, издаваемые кожаными ремнями, когда они то натягивались, то ослабевали, и недовольное ворчание малых машин, а поверх всего – тромбонная нота большого динамо, которая становилась неразличимой, когда слух уставал от нее, а потом украдкой вновь просачивалась в сознание. Пол под ногами не желал стоять прочно и спокойно – вечно дрожал и шатался. Это было беспокойное место, где даже мысли начинали метаться дикими зигзагами. И все три месяца, пока шла большая забастовка механиков, Холройд, который был штрейкбрехер, и Азума-зи, который был просто бесправный негр, не покидали этой суеты и свистопляски и даже спали и ели в деревянной хибарке между ангаром и воротами.
Вскоре после появления Азума-зи Холройд прочитал ему проповедь о своей большой машине. Чтобы его было слышно в стоявшем вокруг гуле, ему приходилось кричать.
– Только погляди на нее! Да все твои языческие идолы ей в подметки не годятся! – воскликнул Холройд.
Азума-зи глядел. На миг голос Холройда заглушил грохот, а потом Азума-зи услышал:
– Сотня человек полегла… Двенадцать процентов на обыкновенную акцию!.. Просто божественно!
Холройд гордился своей большой машиной и распинался перед Азума-зи о ее размерах и мощности, пока неисповедимые цепочки мыслей и неумолчное верчение и гул не сошлись вместе в кудрявом черном черепе. Холройд весьма живописно обрисовал десяток-полтора способов погибнуть от машины, а один раз даже дал Азума-зи отведать удара током, чтобы продемонстрировать ее отменные свойства. После этого во время передышек в работе – это была тяжелая работа, поскольку делать приходилось не только свою, но и основную часть работы Холройда, – Азума-зи садился и наблюдал за большой машиной. Щетки то и дело искрили и плевались голубыми молниями, на что Холройд ругался, но в остальном все было гладко и ритмично, как дыхание. Ремень с визгом пробегал по валу, а позади тотчас раздавался самодовольный удар поршня. Так и жила машина круглые сутки в этом большом просторном ангаре, а Азума-зи и Холройд прислуживали ей – и была она не узницей, не рабыней, которая двигала корабль, как другие машины, знакомые Азума-зи (не более чем пленные демоны хитроумного британского Соломона)[43], а машиной, которая царствовала. Две меньшие машины Азума-зи презирал, поскольку они не могли с ней сравниться, а большую окрестил про себя Божеством Динамо. Те были капризные и часто выходили из строя, а эта оставалась непоколебима. Какая же она была огромная! Как плавно и безмятежно работала! Даже будды, которых он видел в Рангуне[44], и те были не такие величавые и спокойные, и они были неподвижные – а она живая! Громадные черные катушки вертелись, вертелись, вертелись, кольца крутились под щетками, а низкий гул самой большой катушки словно умиротворял все вокруг. И странно действовал на Азума-зи.
Азума-зи не особенно любил работать. Он предпочитал сидеть и смотреть на Божество Динамо, пока Холройд отлучался, чтобы уговорить сторожа сбегать за виски, хотя Азума-зи полагалось быть не в ангаре для динамо-машин, а за двигателями, и более того, если Холройд обнаруживал, что негр отлынивает, то лупил его куском толстой медной проволоки. Азума-зи подходил к колоссу вплотную и стоял рядом, запрокинув голову и глядя туда, где бежал поверху мощный кожаный приводной ремень. На ремне была черная заплатка, которая периодически возвращалась, и Азума-зи почему-то нравилось наблюдать, как она под весь этот грохот и лязг исправно проходит над ним снова и снова. А вместе с ее круговоротом вертелись и странные мысли в его голове. Дикари, как считают люди ученые, верят, что душа есть и у камней, и у деревьев, а ведь машина в тысячу раз живее камня или дерева. К тому же Азума-зи был, в сущности, еще дикарем – налет цивилизации на нем сводился к перемазанному костюму, синякам и угольной пыли на лице и руках. Его отец поклонялся метеориту, а кровь его предков, вероятно, обагряла широкие колеса Джаггернаута[45].