Дверь в стене
Шрифт:
Этот парад являлся самой масштабной воздушной операцией не только Второй Мировой, но и вообще известной человечеству, и не упоминается он всего лишь по той причине, что из бомболюков самолётов не вываливались бомбы. И не упоминается зря. Бомба-то ведь вывалилась, невидимая и неслышимая, но при этом невиданная и неслыханная. Всем
Было утро, полдесятого утра, двухтысячная воздушная армада бесконечной лентой приходила с юго-запада, проходила над самыми населёнными и наиболее разорёнными войной районами Японии, над Токийским заливом, над "Миссури", потом над развалинами Йокагамы, потом над тем, что осталось от Токио и уходила дальше, в ту сторону, откуда над Японией вставало из океана Солнце.
В задранные к небу японские головы кувалдой вбивали символ за символом.
Японцам, полагавшим, что они войну видели и что они всё-всё в войне поняли, показывали, что ни черта они не поняли и что видели они, вообще-то, очень мало и что при желании им можно показать куда больше того, что они видели до сих пор.
Вечером того же дня, военный корреспондент Теодор Уайт, отправив в редакцию отчёт о завершившейся восемь часов назад церемонии, сидел на бетонном пирсе Йокагамы с коллегой журналистом "Пеппером" Мартином, они курили и делились впечатлениями, когда Мартин толкнул Уайта локтем и показал ему на плавающую внизу обёртку от "Cracker Jack". Япония, на чью землю никогда не ступала нога захватчика и скомканный целлофан из под засахаренных арахисовых орешков. "Now the Americanization of Japan would begin" - меланхолично заметил Уайт.
Долгое время была популярна история о том, что генерал Йосихиро Умецу, человек с лицом, которое легко ненавидеть, через несколько дней после того, как он поставил свою подпись под актом капитуляции, совершил харакири, покончив с собой. История красивая, но действительности не соответствующая. Умецу был арестован, судим как военный преступник и осуждён к пожизненному заключению.
Отсидев несколько лет, он тяжело заболел и умер. Перед смертью он изъявил желание креститься. Его просьбу удовлетворили. Последний начальник штаба японской императорской армии, несгибаемый воин, раб долга, почитавший императора как живое божество, умер христианином.
Трудно представить себе более голливудский сюжет. А между тем это жизнь. Жизнь как Кино и Кино как Жизнь.
112
Даже и шапочное знакомство с историей строительства непотопляемого авианосца "Япония" позволяет нам взглянуть на предмет с ещё одной и несколько неожиданной стороны. Если мы дадим себе труд это сделать, то обнаружим параллели, которые в некоторых случаях помогут нам если и не понять, то хотя бы уловить некую логику того, что происходило после войны и в начале 50-х уже в СССР.
Почему главой оккупационной администрации в Японии был назначен Макартур? Причём словосочетание "глава оккупационной администрации" сознательно вуалировало фактическое положение дел, в реальности Макартур был чем-то вроде наместника или генерал-губернатора. Значение фигуры такого масштаба понятно, как и очевиден возникающий вопрос - почему именно он?
Например, адмирал Нимиц полагал, что поскольку основную
Так вот случилось это потому, что государство исходило не из соображений справедливости, а из соображений собственной безопасности. Война закончилась и армия должна была занять в государстве то место, которое она занимает в "мирное" время, армия должна была "умалиться" и не только в одном лишь физическом смысле, уменьшить её численно было делом если и не самым лёгким, то далеко не самым трудным, в течение первого же послевоенного 1946-го года вооружённые силы США были сокращены с 8.2 до 1.2 миллиона человек, однако гораздо более трудной задачей было уменьшить неимоверно выросшее в годы войны политическое влияние военных.
И именно по той причине, что основную тяжесть войны на Тихом океане нёс флот и, как следствие, государство вкладывалось в него всею тяжестью, и тяжестью не только в смысле материальных ресурсов, но ещё и пропагандистски, флот занял довлеющее место в умах общества и привилегированное положение в вооружённых силах, что не могло не вызывать ревности и раздражения других родов войск. Кроме этого так случилось, что адмиралы в отличие от генералов держались гораздо сплочённее, а некоторых связывали узы столь тесные, что они как, например, Нимиц и Спрюэнс завещали похоронить себя рядом рядом друг с другом, что и было сделано, когда пришёл их час.
Макартур же был далеко не самой популярной в армии фигурой и было это связано с некоторыми чертами его характера. Он искренне считал себя самым умным и самым талантливым человеком на свете. И он не только так считал, но ещё и не находил нужным скрывать это от окружающих. Если бы Макартур был неумным солдафоном, то его манера держаться не вызывала бы ничего кроме смеха, но он был человеком, безусловно, незаурядным, а потому сослуживцам приходилось молча глотать макартуровские ум с талантом, круто поперченные и сдобренные пятью генеральскими звёздами.
Такой штришок - у адмирала Нимица на служебном столе стояла фотография Макартура и официально считалось, что она находится там в знак уважения к генералу, однако ближайшему окружению Нимица было известно, что он держал фото под носом как постоянное напоминание самому себе того общеизвестного, но далего не общепринятого факта, что "скромнее надо быть".
Так что государство, назначая на пост генерал-губернатора Японии Макартура, делало ничего ему не стоящий реверанс в сторону генералов, которые с одной стороны были рады за армию, а с другой не рады за себя, и одновременно Вашингтон подавал знак обществу и адмиралам, что звёздный час флота позади. Мавр своё сделал и сделал очень хорошо, а за все наши добрые дела надо платить, это мы из собственного опыта знаем.
Кроме того, администрация Трумана наверняка рассматривала кандидатуру Макартура как временный компромисс и не рассчитывала, что у него всё выйдет настолько хорошо, политикам свойственно недооценивать военных, а когда генерал отстроил Японию, смещать его с занимаемого поста стало как-то не с руки и уже Вашингтону пришлось мириться с макартуровскими умом, талантом и гонором. Генерал ведь прекрасно понимал масштаб того, что ему удалось проделать, что только поднимало его в собственных глазах, хотя непонятно куда там можно было ещё подняться.