Двенадцатый год

Мордовцев Даниил Лукич

Надобно обождать еще несколько дней, чтобы неприятель был вынужден оставить Москзу, надобно, чтоб в его армии известно стало, что фланговые операции восприяли свое начало. Нам остается теперь только быть бдительными и предприимчивыми. Когда каждый человек будет на своем месте и неприятель начнет скрывать свою опасность, тогда наступит время грянуть на него.

Все прибывшие подкрепления, которые я видел, составлены из прекраснейших людей, очень хорошо одеты и экипированы. Сии ежедневно подходящие подкрепления умножают и морально и физически силы в. в-ва.

По комиссариату порядок чрезвычайный, и пища солдатская как нельзя лучше. Памятуя, что я видел прежде, ныне не могу довольно похвалить

артельных котлов.

Множество раненых, вывезенных из Москвы, превзошло всякое возможное о них распоряжение, и я нашел 3000 человек в Коломне без всякого комиссариатского и медицинского надзора, без способов к пропитанию и к дальнейшему отвозу, но по уведомлению о сем их положении геперала Беннигсена он немедленно дал нужное предписание о попечении и препровождении их в Рязань. Внимание к раненым свойственно благосердию в. в-ва, и я осмеливаюсь предложить, что особенное к ним внимание в теперешних обстоятельствах послужит великодушным и благоприятным доказательством известного человеколюбия в. в-ва и уважения к храбрым защитникам вашей империи. Временное посещение Петербурга одного из чиновников свиты в. в-ва произвело бы желаемое действие и обеспечило бы их содержание, чего требует не только положение раненых, но чрез сие возвратились бы многие на службу в. в-ва. В здешней армии многие желают видеть в. в-во. Я осмеливаюсь представить, что если бы можно было предпринять путешествие к армии, то присутствие ваше на несколько часов будет принято офицерами и солдатами в виде особого благоволения вашего к их подвигам и доверенности к их храбрости на погибель неприятеля. Во всяком случае, я прошу в. в-во издать какой-нибудь приказ с изъявлением удовольствия в. в-ва к поведению войск и непременной уверенности в окончательном успехе, невзирая на потерю Москвы.

Сделанное мною объявление о твердой решимости в. в-ва продолжать войну, доколе один вооружепный неприятель останется в ваших владениях, было принято в армии с особенным удовольствием, и одержанная победа без потери друга или товарища не могла бы и не произвела бы столь общего удовольствия.

Самые изгнанники из Москвы, посреди бедствий своих и огорчения, проливали слезы радости, услышавши о постоянном попечении в. в-ва о славе Российской Империи.

Имев случай вступить в непосредственное сношение с австрийским императором, я принял нужные меры для удаления всякого неприятного впечатления, которое могло произойти от занятия Москвы*, и в. в-во можете быть уверены, что всякого рода услугп, которые лорд Тэрконель и я можем оказать пером или мочом в. в-ву и всякое содействие смиренного, но ревностного усердия к в. в-ву будет неизменно нашей целью.

Слух носится, что неприятель приближается, чтобы открыть свои сообщения. Для меня оседлана одна нз лошадей в. в-ва, и я надеюсь, что не сделаю ей бесчестия и не испытаю быстроту ее, удаляясь от неприятеля.

Роберт Вильсон - лорду Каткарту

Таруса. 8/20 октября 1812 г.

Честь имею уведомить, что фельдмаршал Кутузов, несмотря на все представления, ы весьма сильные, со стороны генерала Беннигсена допустить к себе адъютанта Мюрата, приезжавшего под предлогом отыскания тела генерала Дери и разведания об обстоятельствах смерти его, но я узнал от весьма значащего и верного человека, что сей офицер привез к фельдмаршалу письмо от маршала Бертье, в котором Бонапарте изъявлял желание узнать, "получен ли от Императора ответ касательно разных распоряжений для перемены свойства войны и восстановления лучшего порядка в земле?".

Фельдмаршал ответил, что для получения ответа не было физической возможности, но он может смело сказать, что никто не осмелится говорить народу, столь сильно огорченному, о каких бы то ни было переменах.

Сия переписка содержится в глубокой тайне.

Я знаю, что фельдмаршал не смеет, опасаясь свою жизнь подвергнуть опасности, начать какие-либо переговоры, и уверен, что Император почел бы изменником всякого человека, который предложил бы ему о том. Но впечатления таковых сношений вредны во внутренних, внешних, в политических и военных отношениях до такой степени, что от того могут произойти весьма важные бедствия - все люди раздражены, а самые рассудительные встревожены наиболее.

Нет сомнения, что фельдмаршал весьма расположен к волокитству за неприятелем - французские комплименты очень ему нравятся, и он уважает сих хищников, пришедших С тем, чтобы отторгнуть от России Польшу, произвести в самой России революцию и взбунтовать донцов, как народ, к которому они имеют особое уважение и благорасположение, которого желают снискать ласкою.

Признаюсь, что столько раздражен таким поведением, что если фельдмаршал сохранит начальство над армией и если Государь не запретит иметь таковые личные сношения, то я решился просить вас, милорд, об увольнении меня, по крайней мере от всякой переписки, доколе я не получу другого назначения от правительства е. в-ва.

Завтра корпуса выступают в поход к Фоминскому, но как неприятелю известно уже, что наша армия -находится в первоначальной своей позиции и что он не имеет причины опасаться нападения с Калужской дороги, то, без сомнения, будет остерегаться атаки на фланги свои, но так как сие предприятие будет довольно важное, то я намерен находиться при оном.

Роберт Вильсон - императору Александру I

Малый Ярославец, 13/25 октября 1812 г.

Вчерашнее сражение стоило много храбрых людей, а особливо из егерских полков, но удержание города было необходимо для разрушения неприятельского плана, да и потери его гораздо превосходят наши. Я полагаю, что они простираются по крайней мере до семи тысяч человек убитых и раненых, и, по показанию пленных, в числе оных много отличнейших офицеров.

Офицеры и войска в. в-ва сражаются со всевозможной неустрашимостью, но я считаю своим долгом с прискорбием объявить, что они достойны иметь нужду в искуснейшем предводителе.

Бездействие фельдмаршала после победы над Мюратом тогда, когда бы должно было двинуться со всею армией влево, медленность его в присылке помощи генералу Дохтурову, личная медленность его в прибытии на место сражения до 5 часов вечера, хотя он целый день пробыл в пяти верстах от онаго, личная осторожность во всех делах, нерешимость его в советах, подвержение войск в. в-ва пагубнейшему беспорядку по недостатку надлежащих распоряжений и поспешность без причины - суть погрешности столь важные, что я принужден употребить таковые изречения.

Лета фельдмаршала и физическая дряхлость могут несколько послужить ему в извинение, и потому сожалеть можно о той слабости, которая заставляет его говорить, что "он не имеет иного желания, как только то, чтоб неприятель оставил Россию", когда от него зависит избавление целого света. Но такая физическая и моральная слабость делает его неспособным к занимаемому им месту*, отнимает должное уважение к начальству и предвещает несчастие в то время, когда вся надежда и пламенная уверенность в успехе должны брать верх.

Недостатки генерала Беннигсена мис известны, но личный его пример, конечно, рождает во всех решительность. Познания его в военном деле весьма отличные, и последние его советы послужили к пользе и славе оружия в. в-ва.

Я смою надеяться, что в. в-во не изволите подозревать во мне какого-либо предубеждения или пристрастия. Я не имею никакого иного повода, как только пользу службы вашей, и думаю, что поступил бы против чести, если бы говорил по так откровенно.

ИЗ ЧАСТНОЙ ПЕРЕПИСКИ ВРЕМЕН ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ