Двенадцатая дочь

Миронов Арсений Станиславович

— Куда мне крупнее… с этим бы сладить! — вздохнул Белун, сокрушенно тряхнув кудрявой гривой.

А че с ним ладить? Я бодро приблизился, на ходу занося топор для страшного удара: щас мы этот дистрофичный саженец мигом перефигачим пополам!

— Погоди-погоди, паря! Не надо! — борода перехватил топорище цепкими смуглыми пальцами. — Бесполезно. Это особая разновидность падубы. Противоударная.

— Дерево-мутант?

— Вроде того. Встречается крайне редко. По-научному обзывается эдак: тщеславка необыкновенная. Такую вот растению — ни

топором рубить, ни пилкой пилить нельзя. От каждого удара она, гадина, только крепчает.

— Ты гонишь, дядя, — опешил я. — Как же ее гасить тогда?

— В землю надо загонять, — подмигнул Белун с улыбкой. — Она раньше высокая была, сорок саженей. А теперь вот усохла почти. Осталось совсем немного потрудиться, и будет победа. Долго я ее мучил, почти три года…

— Ой глядите! — Я вытаращил глаза. — Она дергается! Растет! Натурально растет, дядечка!

Металлическая пика с иголками на макушке прямо на глазах вытянулась сантиметров на сорок в высоту. Белун схватился за кудрявую голову:

— Ой, мамки-няньки! И верно ведь полезла! На десять вершков, не меньше…

— Это почему, дяденька?

— А потому, паря, что я тут… расхвастался мальца. Дескать, своими стараниями почти уморил ее, гниду ядовитую. Забыл, что она от похвальбы, как от солнечного света, оживает!

— М-да… — молвил я в легком раздумье. — Я, пожалуй, не буду вам мешать.

— Ступай-ступай, паря. Твоя судьба — четвертая слева, у воды. Руби быстрей, пока желуди не созрели…

Волоча секирку тяжким топорищем по траве, я прибрел к назначенному дереву. Гм. Узнаю подлую пальму. Вот — шрамы от моих вчерашних упражнений… Надо же, как быстро заросли! С прошлого раза ветвистая гадость увеличилась почти втрое. Диаметр ствола — не меньше метра! Я поморщился, припоминая хитрую технологию рубки падубовой древесины. Кажется, с каждым ударом нужно вспоминать имя того человека, которого ты огорчил или обманул. Белун клянется, что на этих-то обидах падуба и разрастается… Что ж, нет ничего проще! В списках обиженных на первейшем почетном месте стояла, разумеется, милочка Метаночка. Все-таки грязно я с ней поступил…

Поплевав в кулаки, ухватил конец деревянной рукояти, размахнулся красиво, как ядреный метатель спортивных ядер, и…

Хрясь! Уйя-а-а-а… Ух, ух, ух, как больно!

Лезвие топора вошло в древесную кору, как в железобетон: проникло на три миллиметра, выгнулось и отскочило. Рукоять подло ударила в ладони, вывернулась… Конечности мои сладко онемели, электрическая боль плеснула по костям в плечи, а сам я от неожиданности упал — бух! Едва не вточился личиком в липкие ядовитые корни, местами вылезавшие из травы.

Нет, так не честно. Я же сильный! Она должна была рухнуть!

Перепуганный бригадир Белун подскочил:

— Ты чего повалился, паря? Жив?!

— Отчасти, — философски хмыкнул я из травы. Покряхтывая, привстал, потирая отбитые ладони. И поинтересовался жалобно:

— Дядечка, а почему она не рубится? Я ведь все правильно сделал. Сначала

имя назвал, потом рубанул…

— А покаяться не забыл?

— Это в каком смысле? — насторожился я. Что еще за новости! Про покаяние слышу впервые…

— Видишь ли, паря… — Белун задумчиво запустил пальцы в бороду. — Твоя падуба слишком вымахала, заматерела уже. Теперь недостаточно просто называть имя обиженного человечка. Нужно приложить больше усилий…

— Это что же… фамилию называть надо? — тупо моргая, я почесал затылок. Вы не помните, какая у Метанки фамилия?

— Дело в другом. — Белун качнул гривой. — Просто осознать грех — уже недостаточно. Важно покаяться и исправить грех.

— Ну, давай я покаю, — кивнул я. — Это как делается?

— Не покаю, а покаюсь! — строго поправил бородатый бригадир. — Добрые дела нужны. Ступай к тому, кого обидел. Проси прощения. Исправь злоумысел.

— Кхех. — Я снова почесал репу. — Теперь уж поздно исправлять, дядя. Я ведь это… туда-сюда… Метанку заколдовал. Волшебным волоском нахимичил ее. Превратил в смоляную куколку для поимки Куруяда…

— Метанку? — удивился Белун. — Ту самую Метанку? Лихорадочную девку, что ли?

— В натуре, блин. Ее.

Белун нахмурился. Прошелся взад-вперед, пожевал бороду.

— Гм, — наконец молвил он. — Тяжелый случай. Еще прошелся, пожевал, похмурился. Изрек:

— Присядем.

Мы присели под гадским деревом в мокрую траву. Покумекав минуты три, Белун предложил следующую свежую идею:

— Надо ее… расколдовать.

— Угу, — хмыкнул я. — Заметано. А как?

— Вырвать из плена Кибалы. Спасти от лихомании.

— А как? — снова какнул я. — Как вырвать?

— Короче, слушай, паря. Есть старый дедовский способ. Но опасный.

— Давай, дядечка. Не томи душу.

— Обернешь ее любым пояском в три оборота. Три раза поцелуешь с любовью. Три раза назовешь любое женское имя. Понял?

— И че? — не понял я.

— И выручишь девку из полуденичества. Вернешь ее в человечество. Теперь понял?

Я надолго задумался. Вдруг — бац! Что-то противное, жесткое несильно, но мерзко ударило в плечо, отскочило в траву… Желудь! Железный черный желудь с желтыми крапинками ржавчины. Ух какой забавный… Похож на толстенький потемневший боевой патрон.

— Ну вот, дожили! — грустно сказал Белун. — Злыдни посыпались…

Ух ты! Я даже вздрогнул, когда желудь, полежав несколько секунд, внезапно задергался… Заелозил с противным хрустом, как личинка! И — хоп! — зарылся в землю, уже не видать его!

— Скоро прорастать будут, скоро… — вздохнул Белун.

Я ничего не ответил, но тоже вздохнул. Я думал. Злобные живые желуди сыпались с тихим шорохом, как сухой дождь. Один за другим, потрескивая, зарывались в траву, в землю. Особенно густо они валились с соседней падубы — светло-серой, заросшей рыжим колючим мохом: трава под этим деревом уже вся усеяна, будто гнилыми грушами, крупными личинками размером с электролампочку.