Двенадцатая дочь

Миронов Арсений Станиславович

От неожиданности я… икнул. Получилось довольно звучно — порывом ветра задуло керосиновые лампы на столах, кое-где сорвало обои. Сборище смутилось, ряхи поворотились в мою сторону… «МОЕ!!!» — вдруг взревела орава мутантов: ощерились кариесные клыки, бешено затрубили и потянулись ко мне сопливые хоботы… Метанка, оттолкнув золоченую посуду, гневно вскочила на ноги, насупила брови…

И вдруг за моей спиной раздался скрип приоткрывшейся входной дверцы. В ту же секунду жуткий фестиваль клоунов будто застыл на месте: Метанка замерла с вытаращенными глазами, злобный песиголовец окаменел с жадно

протянутой когтистой лапой. Сзади повеяло свежестью, я обернулся — ух ты. Клево. Посмотрите-ка вниз, на пол! Через порог в душный вертеп вломился, весело журча и булькая, чистый холодный ручеек. Посыпался с высокого порога вниз, внутрь комнаты — зазвенел, разбегаясь светлыми волнами по грязному заблеванному ковролину.

А через миг на пороге возникла темная фигура. Пухловатый мужик в застиранной черной хламиде, пушистая курчавая грива колеблется вкруг головы, отсвечивая в лунном свете как забавный ореол. Мохнатая окладистая бородища с прожилками серебра. О! Знакомые люди! Здорово, Серун. То есть пардон, извиняюсь. Оговорился:

— Здорово, Белун!

— Здорово и тебе, паря! — быстро кивнул толстяк, резво забегая в окаменевшую комнату — босыми пятками прохлюпал по воде, подскочил ко мне. — Быстрее! Пошли, побежали за мной!

— Ну-ну… обождите, уважаемый Белун! — улыбнулся я. — Снаружи холодно. Предлагаю сперва погреться — вот здесь, подле пивных крантиков.

Диковатый бородач зыркнул карим глазом, дернул за рукав:

— Некогда, паря, некогда! Побежали быстрее, я тебе ужас покажу.

Вот чем заманить решил, наивный. Что я, ужаса не видел? Ладно, надо быть послушным мальчиком. Все-таки добрый доктор Белунчик спас мою жестянку-жизнь, вовремя сорвав серебристую удавку Мокоши… Я благодарно похлопал старика по круглому плечу. Бисер может быть пьян, Бисер может бредить — но Бисер не забывает своих благодетелей.

— Небось опять столбы рубить пойдем? — пытливо улыбнулся я. Думается мне, толстячку вторично понадобилась моя легендарная богатырская сила — топором махать… Ну что, я угадал?

— Угадал, — буркнула бородища. — Давай, паря. Беги за мной следом!

Мы побежали. Снег уже растаял — под ногами снова ласкалась шелковая травушка, приятно так. Что характерно, пробегая по чаще, никаких чудовищ я больше не видел — ни под кустами, ни в темных дуплах… Будто и не сон вовсе, а наяву решил Бисер прошвырнуться легким джоггингом по спящему лесу…

Хоп. Вот и Бялое Езеро впереди замерцало, высветило лунную дорожку — серебром по черному. И толстяк заметно задергался, все чаще оборачивается через плечо, дергает бровью: быстрее да быстрее ему давай. Куда быстрее-то? И так несусь, как трепетный Карл Льюис от доблестных рыцарей Ку-клукс-клана.

Внезапно кудрявый мужик замер как вкопанный.

— Гляди, — скорбно сказал он, тыча пальцем несколько вдаль.

Впереди и чуть сбоку, за лунным озером, чернело нечто чудовищное. Похоже на гигантскую великанскую расческу, упавшую с неба и вонзившуюся в берег сотнею длинных зубцов. Вскоре я понял: это… роща. Внизу — копья голых стволов, а выше — темные кроны сливаются… Будто плоская длинная туча на тонких прямых ножках…

Драть вашу рать! Казалось, что небывалые деревья, похожие на бетонные столбы, вылезают

прямо из воды, будто выступают на сушу из мелководья — за рядом ряд, как темные подводные богатыри. Каждая стоеросовая мачта отбрасывала от луны острую хладную тень — древеса росли густо, и пологий берег вовсю напоминал огроменную рояльную клавиатуру: полоски лунного света перемежаются узкими трещинами мрака…

Это ж падубовый лес, догадался я.

— Моя, моя вина… Из-за меня чащоба вымахала, — вдруг жалостно забормотал дядька Белун на бегу, прыгая по хлюпающим кочкам. — До чего ж я ленивый, хоть плачь! Вот меня поставили за берегом следить, злыдни выкорчевывать, чтобы ни одна падла не проросла… А я — эхма! Запустил деляночку, совсем запустил… Глянь, сколько терниев выросло! Целая тайга.

— Слышь, папаша! — Я прибавил прыти, догоняя суетливого дядьку; на бегу дернул за широкий рукав забрызганной рясы. — Я столько не вырублю! Здесь особые механизмы нужны. Желательно, таежный комбайн профессора Маккрекена. Ну или… хоть бензопилу дайте! Иначе тут — на целый год работы!

— А кому нынче легче?! — не оборачиваясь, проорал в ответ сумасшедший дядька. Хопа! — сиганул через канавку, взмахнув руками, как крыльями налету… Плюх! Плюх-плюх! — жесткими пятками в водицу; побежал по бережку озера, поднимая фонтанчики черно-серебристых брызг. Эх, пропади моя жисть! — я прыгнул следом

Минут через двадцать, мокрые и погибающие от болей в селезенке, мы подбежали к окраине страшной рощи. Бр-р… вблизи подлые падубы казались еще кошмарнее: каждый ствол напоминает… гм… типа такой ворох перекрученных железных тросов, каждый из которых сплетен из множества звенящих жил — темных, грязных, маслянистых. Я невольно приостановился, в растерянности покосился на дядьку Белуна. Как же эту хрень рубать? Обычным топором?!

— Простым топориком не сдюжим нынче, — откликнулся толстячок. — Слишком поздно мы подоспели. Покудова они, сучки, молоденькие были, еще кое-как получалось обычной секиркой управляться. А теперь придется по-особому, по-хитрому…

Повертев бородой по сторонам, он отыскал нужное дерево: из бурого, липкого, уже порядком изрубленного ствола торчал внушительный топор с длиннейшей рукоятью — не меньше полутора метров длиной! Доктор Белун подскочил, с усилием выдернул инструмент из волшебной древесины — дзинннььь… Противный такой звук, будто вилку из стиснутых стальных челюстей вытащили.

— Во, ладный топорик. Держи, паря. Твое дерево — четвертое слева, у самой воды, — негромко сказал Белун, протягивая светлую рукоять лесорубного инструмента. — Приступай помаленьку.

— А че я-то? — обиженно изумился я. — Мне одному скучно вкалывать! Ты бы это… помог мне, дядечка?!

— У меня — свое дерьмо имеется, — грустно улыбнулся Белун, махнув рукавом в сторону тоненького, невысокого деревца — голая, полупрозрачная двухметровая палка с гроздьями редких загнутых игл наверху (в лунном свете иголки язвительно поблескивали металлической голубизной).

— Хе, хе, — ядовито усмехнулся я. — Я вижу, ты не глупый мужик. А не боишься пупок надорвать? Так не честно! Почему мне достался толстенький баобаб, а тебе — тощенький бамбук? А давай ты тоже выберешь бревнышко покрупнее?