Две столицы
Шрифт:
В углу стоял второй стол, непокрытый, потемневший от грязи. За ним сидел бородатый купец, видимо старовер, в летней белой поддёвке и хлебал деревянной ложкой окрошку. Против него расположился какой-то бедный чиновник, глотая слюни и стараясь не смотреть ни на купца, ни на генеральский стол.
Радищев вышел на середину комнаты, не зная, куда сесть. В это время генерал икнул, встал и на нетвёрдых ногах, почтительно поддерживаемый лакеем, пошёл на свежий воздух. Гусарский полковник удовлетворённо посмотрел ему вслед и наклонился ближе к даме всем своим высоким корпусом. Радищев
— Возможно ли, сударыня, присесть к вашему столу? — спросил Радищев, кланяясь, держа плащ в одной руке и шляпу в другой.
Женщина взглянула на него растерянно. Подобие улыбки появилось на её когда-то миловидном, а теперь оплывшем и грубом лице. Она перестала качать люльку и бессознательным движением начала оправлять свои растрёпанные волосы.
— У нас, ваше благородие, господа не кушают, пожалуйте на чистую половину.
Но Радищев уже шагнул к лавке, бросил на неё плащ и шляпу и приказал слуге, пожилому, степенного вида и чисто одетому человеку, вносить чемоданы. Пока ему разогревали самовар и накрывали на стол, несколько раз вбегал смотритель — худой, с землистым лицом и испуганными глазами человек. Он что-то прошептал жене, указывая головой на Радищева, — видимо, ему было стыдно за свою бедность.
Подали самовар; когда Радищев заварил чай и взял кусок сахару в руки, то увидел, что девочка уткнулась в подол матери и заплакала. Худые плечи её вздрагивали. Жена смотрителя большой, сильной, когда-то красивой, а теперь изуродованной вздувшимися венами рукой молча гладила её по голове.
— Чего она плачет? — спросил Радищев.
— Да вот боярского кушания захотела — сахару, мы-то его не видим, а проезжие иногда угощают, вот она и приохотилась…
Радищев встал, высыпал сахар в подол девочке. Она встрепенулась, бросилась за угол печки, и оттуда только сверкали её глазёнки и слышно было, как она грызёт сахар.
Стемнело. Слуга зажёг свечу и поставил её перед Радищевым. Скудный свет озарил убогую обстановку избы. Смотрительша длинным ухватом переставляла в печи чёрные закоптелые чугуны. Из-за занавески доносился раскатистый голос полковника, взвизгивание и смех его дамы, мерное похрапывание статского генерала, спавшего на расставленной походной койке. За окном послышался конский топот, крики, чьи-то голоса, хлопнула входная дверь. В избу вбежал смотритель, прикрывая руками голову, за ним влетел, звеня шпорами, огромный усатый драгун в каске с конским хвостом, пыльных ботфортах и с плёткой в руках.
— Лошадей, не то я из тебя дух вышибу!
Смотритель, загнанный в угол, бросился на лавку, отворачивая голову и стараясь не смотреть на страшное видение. Жена его вскрикнула и стала перед ним, как бы защищая телом своим мужа.
— Поверьте, сударь, — сказала она, обращаясь к Радищеву, — вот каждый день такая мука и страх от фельдъегерей этих… Нажрутся
— Кто пьян? — вскричал драгун, ударяя плёткой по скамье, на которой сидел смотритель. — Я пьян? Я службу государеву сполняю… Я тебя, подлеца… — И он, не докончив фразы, мутными и пьяными глазами повёл вокруг.
Радищев вскочил и, ещё неясно отдавая себе отчёт в том, что он делает, бросился вперёд, вырвал плётку у драгуна и бросил её в угол.
— Извольте выйти отсюда вон! Приличный воин плёткой не допустит коснуться и любимого коня своего. Вы же с людьми приучены обращаться, как со скотами!
На шум приоткрылась занавеска, и показался полковник в расстёгнутом мундире. Дама его с испугом и не без любопытства глядела из-за плеча. Красивое лицо полковника изображало досаду, он крикнул:
— Я полагаю неудобным, сударь, чтобы штатская персона вмешиваться могла в распоряжения властей военных…
Драгун отдал честь полковнику.
— Ваше высокоблагородие, как мне его превосходительство генерал приказали…
Радищев обернулся к полковнику, в глазах его сверкало.
— Генерал не мог приказать ему избивать честных людей плетью… К тому же он пьян. Помимо сего, я не обязан вам объяснять свои действия…
— Как не обязан? — сказал полковник, застёгивая мундир и делаясь ещё более воинственным. — Ежели вы не желаете считаться с моими словами…
Радищев побледнел и шагнул вперёд:
— Не желаю. Может быть, вы хотите удовлетворения? Прокофий Иванович!
Слуга Радищева степенным шагом подошёл к нему и наклонил лысую голову.
— Я вас слушаю, сударь…
— Подай пистолеты!
Тем же плавным шагом ничему не удивляющегося человека Прокофий Иванович подошёл к вещам, раскрыл чемодан и вынул оттуда большой футляр, выложенный изнутри тёмным бархатом, на котором выделялась блестящая сталь дуэльных пистолетов.
Дама ахнула и отбежала в дальний угол комнаты, смотритель стоял, схватившись за голову, драгун застыл, раскрыв рот, жена смотрителя испуганно прижимала к себе девочку.
Радищев взял один из пистолетов в руку:
— Не угодно ли, господин полковник, я дворянин, кавалер и имею чин коллежского советника… Фамилия моя — Радищев…
Полковник бледнел всё более, с каждой минутой теряя свой воинственный вид. Это был один из тех придворных гусар, которые умирали только в постели от глубокой старости и получали ранения разве от неудачно разбитых бутылок шампанского. И теперь он вовсе не собирался окончить жизнь во дворе дрянной почтовой станции от пули сумасшедшего проезжего дворянина. Весь гнев его обратился на драгуна.
— Пошёл вон, дурак! — заорал полковник фельдъегерю таким голосом, что статский генерал вскочил со своей койки, вероятно думая, что это относится к нему, а девочка в люльке громко заплакала.
— Извините, сударь, — обратился он к Радищеву, — но я вовсе не намеревался задевать чести вашей. Что же касается меня, то жизнь моя принадлежит отечеству…
И он с достоинством повернулся и ретировался в чистую половину.
Радищев посмотрел ему вслед, усмехнулся, бросил пистолет на стол, потом обернулся к слуге: