Две недели в другом городе
Шрифт:
«Отец, я только что прочитал письмо, написанное тобой в самолете; не считаю нужным из вежливости скрывать чувства, которые оно пробудило во мне.
Оно вызвало у меня отвращение.
Более того, мне ненавистен сам образ мышления, который позволяет отцу писать подобное письмо сыну».
О Господи, подумал Джек, только не сегодня! У него возникло минутное желание скомкать листки и выбросить их. Затем он заставил себя читать.
«Прежде всего о мисс Маккарти. Уверяю тебя — если мы поженимся, то навсегда. Я не нуждаюсь в советах циничного сластолюбца, погрязшего в разврате. Несмотря на то что ты практически не общался со мной, я многое о
Джек горестно усмехнулся. Мать его просветила. Погрязшего в разврате. Если бы Стив знал, как я жил на самом деле. Возможно, я напишу ему правду — если я о чем-то жалею, то лишь о слишком долгом воздержании. Посмотрим, как отреагирует Пуританин на это.
«Что касается моей так называемой политической активности, — продолжал Стивен, — тут я почувствовал, что тебя крепко обработала мать, нервная, истеричная женщина; а сделал ее такой ты. Она замужем за робким, заурядным человеком, чьи рассуждения не примет всерьез и десятилетний ребенок. Твое же положение, которым ты так гордишься, заставляет меня усомниться в искренности твоих слов. Престижная должность, высокий оклад, красивая жизнь, которую ты ведешь в Париже со своей легкомысленной женой, — все это делает тебя марионеткой в руках системы. Генералы требуют более мощных бомб и новых ядерных испытаний. Ты вынужден соглашаться. Уровень радиоактивности поднимается до опасной отметки во всем мире. Ты делаешь вид, что это пропаганда коммунистов и профессиональных паникеров. Все здравомыслящие люди на планете считают, что дать атомное оружие Германии — все равно что протянуть заряженный револьвер безумцу. Ты притворяешься, будто считаешь немцев доброй, миролюбивой нацией, репутацию которой испортила кучка мерзавцев. Я так внезапно покинул Париж прошлым летом, потому что не хотел говорить тебе все это. Но сейчас ты вынудил меня написать такое письмо.
Ты рекомендуешь мне быть сдержанным. То есть таким, как ты. Твоя сдержанность куплена; ты даешь мне понять, какое вознаграждение меня ждет, если я воспользуюсь твоим советом. Так вот — если все люди будут продаваться за такую низкую плату, как ты, наша сдержанность превратит мир в руины, а человечество — в сборище калек.
Ты предупреждаешь, что власти немедленно покарают всякого, кто оказывает противодействие их политике. Этим утверждением ты хочешь заставить меня отказаться от противодействия политике, которую я считаю варварской и самоубийственной. С помощью твоих же собственных аргументов я попытаюсь убедить тебя в необходимости порвать с системой. Любой твой шаг, каким бы незначительным и безобидным он ни казался, является актом молчаливой поддержки и одобрения. Твой пост недостаточно высок для того, чтобы противостоять системе изнутри. Ты можешь только подчиняться. Если ты полагаешь, что подчиняешься разумным приказам, которые способствуют созданию мирного, здорового климата, значит, ты глупец, и я не желаю иметь с тобой ничего общего. Если ты подчиняешься из малодушия и любви к комфорту, значит, ты трус, и нам не о чем толковать. Если ты надумаешь порвать с системой, вернуться в Америку и поговорить с сыном начистоту, я буду счастлив обрести отца.
Листочки почтовой бумаги дрожали в руках Джека. Он чувствовал себя израненным, побитым. Вот чем это закончилось, подумал Джек, вспомнив, как он стоял над колыбелью на Двенадцатой улице и жалел о том, что у него родился ребенок.
Все кончено, сказал себе Джек; он смял письмо, бросил его в корзину для мусора и сел на край стола.
Дальнейший диалог невозможен. Пробить брешь в обнаружившейся наконец стене отчуждения и неприязни ему не под силу. Спокойные, убедительные контрдоводы, которые он мог привести, не дадут эффекта.
Он с негодованием вспомнил, как сын назвал Элен: «Твоя легкомысленная жена». Идиот, подумал он, Элен веселая, а не легкомысленная. Даже в двадцать два года человек обязан
«Я должен переживать сильнее», — подумал Джек, глядя на смятый комок бумаги, лежащий в корзине для мусора. Другой отец пришел бы в отчаяние. Джек был рассержен и огорчен, но не более того. Сегодня ему было важнее отыскать исчезнувшую молодую девушку, которую он случайно встретил на улице Рима, чем найти общий язык с сыном. Возможно, потом все изменится, он испытает потребность увидеться с сыном и ответить ему. Но не сегодня.
Джек прошел в спальню, взял сценарий картины Делани и прилег на кровать, чтобы лучше ознакомиться со сценами, которые ему предстояло дублировать завтра. Ровно в пять он набрал номер доктора Гильдермейстера.
— Pronto, [45] — раздался в трубке мужской голос.
— Синьора Брезача, per favore, [46] — сказал Джек.
Человек секунд тридцать говорил на итальянском, в котором даже Джек уловил сильный немецкий акцент.
45
Слушаю (ит.).
46
пожалуйста (ит.).
— Вы говорите по-английски? — спросил Джек.
— Да.
— Мне нужен мистер Брезач.
— Его здесь нет, — раздраженно произнес мужчина.
— Вы — доктор Гильдермейстер?
— Да, я доктор Гильдермейстер. Кто вы? Что вы хотите?
— Я друг мистера Брезача, доктор, — торопливо сказал Джек; ему показалось, что врач собирается положить трубку. — Мне известно, что мистер Брезач приходит к вам ежедневно в пять часов.
— Его здесь нет, — упрямо повторил врач. — Последние три дня он у меня не появлялся.
В голове Джека зазвенел тревожный звоночек.
— Я понял, — нарочито небрежным тоном сказал он. — Очень жаль. Я хотел предложить ему работу, которая могла бы его заинтересовать.
— Работу? Какую работу?
— Кинокомпания… — начал Джек.
— Ясно, ясно, — перебил доктор. — Его тут нет.
— Не могли бы вы дать мне телефон мистера Брезача? — спросил Джек.
— У него нет телефона.
— А его адрес вы знаете?
В трубке воцарилось напряженное молчание.
— Пожалуйста. — Врач продиктовал адрес. — Передайте ему: пропускать три дня опасно, очень опасно. Больной человек не должен так поступать. Передайте Брезачу, я жду его, беспокоюсь о нем; пусть он обязательно придет завтра.
— Передам. Спасибо. — Джек опустил трубку.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Дом, где жил Брезач, стоял на узкой улочке без тротуаров, вымощенной булыжником. Здание потемнело от времени; во дворике вода сочилась из треснувшего фонтана; окна вдоль истоптанной мраморной лестницы были разбиты, сквозняк гулял по сырому, холодному подъезду. Гипсовые ангелочки, черные от плесени, свидетельствовали о былом достатке и претензиях прежнего хозяина. Тяжелые деревянные двери напоминали тюремные. Ароматы зимы и прокисшего сыра, смешиваясь воедино, создавали неповторимый запах итальянской бедности.
Квартира Брезача находилась на четвертом этаже. Джек замер перед массивной дверью и отдышался. Этажом ниже шумно играли дети. «Volare, oh, oh, oh… cantare… oh, oh, oh!» — надрывался радиоприемник.
Трудно было представить элегантно одетую Веронику с ее блестящими длинными волосами взбирающейся по этим ступеням, открывающей собственным ключом обшарпанную дверь.
Джек постучал. Дверь приоткрылась; кто-то молча стоял возле нее, надеясь, что стук не повторится и нежданный гость уйдет. Мужчина, находившийся в прихожей, придерживал створку. Это был не Брезач. Высокий, худой, одетый в свитер человек немного сутулился; у него было доброе, интеллигентное лицо; он с любопытством разглядывал Джека сквозь очки.