Две дороги
Шрифт:
Разлив кофе и ликер, Ланская подняла рюмку.
— За ваш успех... — она чуть подчеркнула «ваш».
От ликера и кофе Дружиловскому стало тепло и приятно... В общем, все как надо: и эта роскошная квартира, и хозяйка-актриса, и антикварный сервиз. И сам он — в отличном костюме, с напомаженной головой. Надо только держаться независимо, непринужденно и с достоинством.
— Впрочем, сам Воробьев нам и не нужен, — настойчиво продолжала Ланская. — Интерес представляет какой-то его приятель, непонятным образом имеющий доступ в московское посольство. Но Воробьев его старательно прячет.
— Ничего,
— Как представлять вас моим гостям? — спросила Ланская.
— Издатель из Эстонии, изучаю возможность открыть дело в Риге.
— А откуда я вас знаю?
— Ну... по Петрограду.
— Я была там один раз в жизни, лет пятнадцать назад, вы тогда ходили в гимназию.
— Мы познакомились в Ревеле, и больше ничего объяснять не надо.
Воробьев и его спутник, с которым он пришел, являли собой полную противоположность друг другу. Воробьев — мужчина лет сорока с лишним, казалось, только встал с постели и не имел минуты привести себя в порядок. Его лица сегодня явно не касалась бритва, сильно поношенный костюм висел мешком, галстук сдвинут на сторону, волосы всклокочены.
— Поручик Крошко, — представил он высокого господина лет тридцати, спортивного склада, в элегантном костюме.
— Вы так давно хотите с ним познакомиться, — говорил Ланской Воробьев. — А я ну никак не мог его к вам затащить, он у меня стеснительный, как уездная барышня.
— Не верьте ему, — сказал Крошко с мягкой улыбкой. — Просто я чертовски занят, мне в Риге за неделю надо сделать столько, сколько нормальному человеку хватило бы на месяц...
— Ну вот, сам сознался, что ненормальный, — громко рассмеялся Воробьев и подмигнул Дружиловскому.
Ланская повела Воробьева в дальний угол гостиной, за цветы, они присели там на маленькой козетке, о чем-то разговаривая.
Крошко рассматривал картины, то отходя, то приближаясь к стене.
— Какая прелесть... какая прелесть... — тихо, словно про себя, говорил он, остановившись перед акварельным портретом девочки с венком из ромашек. — Мадам Ланская, кто автор этого изумительного портрета?
— Не имею понятия, все это собирал муж, — издали ответила хозяйка.
— Посмотрите, какая прелесть! — повернулся Крошко к Дружиловскому.
— Да, да, я уже видел. — Он подошел и тоже стал смотреть на портрет. — Откуда вы пожаловали в Ригу? — вдруг спросил он.
— Моя постоянная работа в Варшаве, — рассеянно ответил Крошко, не отрывая глаз от девочки с венком.
— А моя в Ревеле. Я издавал там русскую газету, но прогорел и теперь прощупываю обстановку здесь. Пока впечатление грустное. А у вас дела коммерческие?
Крошко оторвал взгляд от портрета.
— Вы что-то спросили? Извините меня, но я, когда вижу хорошую акварель, становлюсь глух и нем.
— Я поинтересовался, ваши дела здесь носят коммерческий характер, если не секрет, конечно?.. — спросил Дружиловский.
— Какие там секреты, — улыбнулся Крошко. — В общем, да, коммерция, но сказать, что успешная, означало бы солгать.
— Я столкнулся с невероятной ситуацией, — оживленно продолжал Дружиловский. — Русские, у которых есть деньги,
— Вполне вероятно... вполне... — задумчиво согласился Крошко. — Красное посольство очень внимательно следит за тем, что пишут об их стране в местных газетах. Оно использует малейшую возможность для опровержения.
— Вы, я вижу, знаете о красных больше, чем я... — сказал шутливо Дружиловский.
— Нет, просто в их посольстве у меня оказался родственник, брат, так что моя информация точная, — спокойно ответил Крошко и, наклонясь к Дружиловскому, тихо спросил: — Здесь курить разрешается?
— Я сам тут впервые, — тоже тихо ответил Дружиловский. — Но, думаю, да... — он оглянулся и с улыбкой показал на стоявшую на столе огромную хрустальную пепельницу.
Крошко протянул Дружиловскому раскрытый портсигар.
— Попробуйте турецких, великолепный табак, без всяких примесей.
Они закурили. Выпятив губы, Дружиловский пустил вверх струю дыма.
— Крепкая штука, — он помолчал немного и спросил: — И что же, вы там тоже бываете?
— Где? — удивленно спросил Крошко.
— Да в посольстве этом, у красных.
— О нет. Мне идти туда опасно, — с улыбкой ответил Крошко. — Я ведь случайно встретил своего родственника здесь на улице, и мы с ним мило поговорили на нейтральной территории парка. Вот как бывает в наш все перепутавший век: жили в Киеве почти что на одной улице, ходили в одну гимназию, оба были взяты в армию защищать матушку-Русь, а потом сверкнула молния, грянул удар, и между нами — пропасть, которую не перейти. Несколько лет ничего друг о друге не знали... Самое удивительное, что он доволен своей судьбой и жалел меня. Ну а я, естественно, жалел его. На том и расстались...
— Вон что случается, — заметил Дружиловский и многозначительно помолчал. — А как вы проводите здесь свободное время? — спросил он с интересом. — Я, когда наступает вечер, чувствую себя одиноким, как в пустыне...
— Но я слышал, в этом доме бывает очень весело, — наклонясь, тихо сказал Крошко.
Дружиловский оглянулся на хозяйку дома и тоже тихо доверительно сказал:
— Хорошо представляю себе, что тут происходит... Собираются наши с вами соотечественники, бесплатно едят и пьют, честят большевиков и намечают сроки своего возвращения в Россию под белыми знаменами. Та же пустыня. — И он вздохнул, изобразив на своем красивеньком лице тоску и печаль.
— Вы злой человек, — сказал Крошко.
— Нет, я просто человек реальный, — он вздохнул и вдруг, взяв Крошко за руку, зашептал: — Давайте-ка как-нибудь вечерком, когда дела будут позади, завалимся в хорошее местечко, а такие здесь есть, и славно проведем время. — И добавил: — Вы мне нравитесь.
— Вы и женщин атакуете с такой же решительностью? — рассмеялся Крошко, но на вопрос не ответил.
Дружиловский понял, что вел себя слишком напористо...
— Вы нас извините, мы идем к вам... — послышался из угла сильный голос хозяйки. За ней, ухмыляясь и покачивая лохматой головой, шел Воробьев. Крошко вскочил и предупредительно пододвинул хозяйке кресло. Она села и, сжав пальцами виски, капризно сказала: