Две дороги
Шрифт:
— Связь с Чехословакией он подтверждает?
— Улики неопровержимы.
Они очень долго шли молча. И вдруг почувствовали бьющий в лицо холодный ветер с Витоши. Улица кончилась, перед ними открылось поле.
Постояли немного и повернули обратно.
— Я буду говорить с тобой прямо, — глухим, напряженным голосом начал Пеев. — И без сантиментов. Мы с тобой, Фор, не принадлежим себе и тем более нашим эмоциям. Мы участники борьбы, в которой решается история мира и нашей Болгарии. И в борьбе этой мы заняты таким делом, когда каждый наш шаг, каждый поступок связан с жизнью и смертью огромного количества людей. Вспомни твою поездку к турецкой границе, когда ты
— Могло, — тихо ответил Никифоров.
— Ну вот видишь. Продумай все свои донесения, и ты поймешь, что пожертвовать собой, спасая Заимова, ты просто не имеешь права. Будь ты в моей группе, скажем, радистом, я мог бы тебя заменить. Но где я найду человека, который, как ты, имеет возможность ежедневно общаться с военным министром, с начальником генерального штаба, с военными советниками царя? Такой мой ответ на твой вопрос. Ответ, я знаю, жестокий, но другого у меня нет.
Неторопливой походкой гуляющих людей они возвращались к центральной части города. Надо было расставаться. Пеев сказал:
— Казнить его они не посмеют. Стрелять в человека с фамилией Заимов — это все равно что стрелять в сердце Болгарии. Не посмеют. — Пеев крепко сжал руку Никифорова и добавил тихо: — Если бы ты знал, Фор, как я понимаю тебя.
«Не посмеют... не посмеют...» Эта мысль помогала Никифорову все время, пока шло следствие.
По приказу военного министра Михова охранка систематически знакомила Никифорова с протоколами допросов Заимова и его группы, и он должен был потом кратко информировать министра о ходе следствия. И все-таки Никифоров пытался помочь Заимову. Узнав, что Заимова избивают на допросах в охранке, он обратил на это внимание министра.
— Он знал, на что шел, — ответил Михов.
В другой раз Никифоров огорченно заметил министру, что на допросах то и дело упоминают имя отца Заимова:
— Все-таки его отец соратник Левского и Ботева, с ним связана большая история.
— Уверен, что следствие уводят в историю не те, кто его ведет, — ответил министр. — Заимову было угодно не щадить имя своего отца. Он сам наплевал на его могилу, когда решил заняться шпионажем.
«Все это совсем не так, стоит только задуматься», — рвались слова из самого сердца Никифорова, но он молчал.
Спустя несколько месяцев произойдет трагический провал антифашистской группы Пеева, и над Никифоровым нависнет угроза смерти. Но Пеев возьмет на себя всю вину и будет утверждать, что Никифоров, будучи его другом с юных лет, не мог ничего знать о его тайной деятельности. Опровергнуть это не сможет ни следствие, ни суд.
Пеева казнят, а Никифоров будет уволен из министерства на пенсию, и царь спросит военного министра: «Как это вы не видели, что имеете дело со слепым болваном?..»
Никифоров ждал суда над Заимовым с таким ощущением, как будто это был суд над ним самим.
29 мая, в день начала процесса, он ранним утром пришел в министерство и заперся в своем кабинете. Он решал нелегкий для него вопрос: присутствовать на суде или найти убедительный повод не идти? После долгих сомнений он решил, что отсутствие его на суде может вызвать подозрение. А по долгу боевого товарищества он обязан знать все, что произойдет на процессе.
Несмотря на строжайшее предупреждение Пеева, он снова и снова думал о том, как помочь Заимову.
Ведь вот недавно был у него случай, когда, казалось, невозможное стало возможным —
Изучая варненское дело, он обнаружил, что в протоколе судебного совещания, на котором определяли меру наказания, отмечено разногласие среди судей. Он немедленно позвонил в Варну председателю суда, чтобы подробней узнать об этих разногласиях.
— Господин генерал, я сделал все, чтобы поставить к стенке всю компанию, — пояснил полковник, председатель суда. — Но меня подвели, не поддержали члены суда. Но и пятерых — это тоже неплохо. Воздух станет чище.
— На чем члены суда основывали свое милосердие? — спросил Никифоров.
— Старая песня — недоказательность обвинения. Все хотят быть чистенькими, — ответил полковник и спросил: — А какое ваше мнение, господин генерал, о приговоре?
— Я сообщу его министру, — ответил Никифоров.
Недавно назначенный на пост военного министра генерал Михов не стал слушать подробный доклад Никифорова о суде в Варне.
— Разберитесь во всем сами, — сказал он. — И внесите предложение, я целиком полагаюсь на вашу компетентность. — Михову, кроме всего прочего, не хотелось начинать карьеру министра с утверждения смертного приговора.
На другой день Никифоров предложил заменить смертные приговоры длительным тюремным заключением, и министр его предложение утвердил.
Но спустя несколько дней на заседании высшего военного совета Никифоров пережил страшные минуты. Генерал Кочо Стоянов вдруг поднял вопрос о замене варненского приговора. Он заявил, что не хотел бы в этом прецеденте обнаружить опасную тенденцию, которая неминуемо приведет страну к катастрофе. Если бы он сформулировал свою мысль не так резко, то могли бы назначить повторное разбирательство и неизвестно, чем бы это кончилось для Никифорова. Но слова Стоянова косвенно задели Михова, которому сразу после вступления на пост министра приписывали опасные тенденции. Кроме того, он не желал слушать подобные обвинения от генерала, которого немецкие советники уже давно прочат в кресло военного министра. Никифоров взял слово, чтобы дать справку военному совету.
— Процесс был явно подготовлен, — сказал он. — Его ход и решение вызвали раскол даже в составе суда. Отмена необоснованного смертного приговора показала всем нашу силу, а не какую-то опасную тенденцию. По-моему, гораздо большая опасность для государства, для авторитета власти думать, что неквалифицированные судебные расправы полезны.
— Это же ваше ведомство, господин Никифоров, — бросил реплику генерал Стоянов.
— Да, для меня это серьезный урок, — согласился Никифоров. — Но я еще полгода назад письменно докладывал прежнему министру о необходимости обратить серьезное внимание на укомплектование наших судов квалифицированными работниками. Обращаю ваше внимание на этот вопрос и сейчас.