Дважды один

Мильштейн Александр

На следующий день я позвонил следователю и задал ему вопросы, которые накануне возникли у Солина. Возможность принятия гражданства и смены фамилии Шломо не то чтобы исключил, просто всё это уже было проверено. Что касается парома... «Там такой балаган, — сказал Шломо, — может, и уплыл. Хотя у него ведь не было визы, ни кипрской, ни греческой, никакой. Может, так и плавает, туда, сюда, и никуда не пристаёт? Ну ладно, шучу. Если хочешь, я позвоню в порт, только ты сам будешь искать его в списках, ладно?» «Ладно», — сказал я. «Тут вот ещё что, — сказал Шломо, — я звонил в Иерусалим. По телефону, который был в твоей распечатке. Там у Стаса оказались друзья, с которыми неплохо бы тебе поговорить. Стас с

ними познакомился уже здесь. Я примерно представляю себе эту публику. У меня почему-то такое чувство, что они что-то знают. Может быть, то, что они знают, и не имеет к твоему брату прямого отношения, но всё же... В общем, я бы пошарил в этом тумане, если бы у меня время было». Он продиктовал мне телефон, я позвонил, мне ответил мужской голос. Я попросил говорить по-английски. Мне сказали, что меня могут принять только через три дня, я их чудом застал дома, они прямо сейчас уезжают с палатками на Кинерет.

Я поехал в Хайфу, посетил порт, выслушал от служащих заверения в том, что того, чего не может быть, не может быть никогда. Всё же я уговорил их сделать ещё несколько запросов базы данных. Результат легко было предугадать. После этого я заехал к своим старым друзьям, проживавшим как раз в Хайфе, по правде говоря, это уже было вне всякой связи с моими поисками.

Тем более странно было узнать, что Стасик у них побывал. К тому же он забыл у них свою тетрадь! Страницы были испещрены знакомыми мне каракулями... Как это было и раньше, тут и там появлялась чайка, или женский лобок, их никогда нельзя было отличить в его тетрадях...

«...глотнув в Бен-Гурионе кипячёного воздуха, я почувствовал, что болото, в котором я зимой утонул, осушили, по привычке я ещё то и дело покашливал, каждый раз ожидая, что рот заполнит зелёный сгусток, и придётся его везти до следующей остановки, и можно будет выплюнуть только при выходе из метро, но ничего этого не было, при том, что город, окружавший меня, был плотным, я и сам не вызывал у себя сомнений, хотя только что, перед посадкой, мне показалось, что самолёт пройдёт сквозь эту землю, как перед этим сквозь слой облаков, а в феврале врач районной поликлиники, посмотрев флюорограмму, отправил меня в тубдиспансер, мне там сделали повторный снимок, и тамошний врач диагноз опроверг, а когда я спросил, что было на прошлом снимке, он сказал: „Ничего. Просто наложение теней“, и я повторял эти слова вслух по дороге домой, отбрасывая сразу две или три тени, которые удлинялись, потом укорачивались, исчезали, и снова росли, от фонаря к фонарю, будто передавались по проводам, а я был наложением, шёл по проволоке, как телеграмма, как дама, адама анаграмма, наложенным платежом, а потом этот чай со зверобоем, чёрный старик в Тель-Авиве, который сказал, что это строят не метро, а тоннель для тех, кто лёг в чужую землю, когда придёт Мошиах, им придётся катиться под землёй, ещё до этого тётя, похожая на солнечный зайчик...»

Дальше было тщательно заштриховано. Я засиделся у Голобородских, они уговорили меня остаться. Инна прекрасно выглядела, в сущности, она совсем не изменилась... Если бы я увидел её впервые, я бы подумал, что это у неё силикон, потому что грудь выглядит фантастически. Кажется, что натуральная такой не бывает... Но я-то знал, что грудь у неё была в точности такой же, когда нам ещё было по пятнадцать лет... Я вспоминал, как на первом курсе Миша, прежде, чем пригласил её на свидание, позвонил мне и спросил разрешения. Я удивился, у меня с Инной ничего не было. «А мне сказали, что вы были чуть ли не женаты», — сказал Миша. Я рассмеялся и объяснил ему, что это полный бред, просто наш учитель математики «переженил» нас всех в восьмом классе, это у него шутки были такие.

— Да, это приятные воспоминания, — сказал Миша, — ну

признайся, что ты немного жалеешь.

— Я счастливо женат, — сказал я, — но жалею, конечно. Можно было на правах одноклассника воспользоваться правом первой ночи...

— Ну это ты брось! — погрозил пальцем Миша, — что мы с ним за эти наглые слова сделаем, Ин? Мы положим его спать в гостиной, а не в комнате для гостей.

— А это у вас не одно и тоже?

— Нет. Стасик тоже спал в гостиной. Вот гляди, что тут происходило, целая битва.

Миша подвёл меня к белой стене и указал на пятнышки. Это были раздавленные комары.

— Стасик признался, что почти не спал, — сказал Миша с трагической интонацией, — насекомые не давали. Он вставал, ходил по комнате и бил их ботинком. Попутно он разбил Инкину любимую вазу, ну да бог с ней, бедный Стасик, представляешь, так и не смог уснуть. Комары мало того, что пили кровь, они же так жужжат над ухом... А мы с Инкой спим и ничего не замечаем... Я даже думал, что у Стасика глюки, но потом, когда он ушёл, я заметил, что все стены... просто хоть побелку снова делай...

— И ты поэтому уговорил меня остаться? — спросил я.

— Да нет, ну что ты. Разве же я садист. У нас теперь есть средство. Смотри, ты будешь защищён, ты будешь спать как убитый.

— Что за средство?

— Таблетка!

— Ты решил посадить меня на «колёса»?

— Размечтался. Нет, таблетка вставляется в этот прибор. А прибор в розетку. Вот так. И никакой комар сюда не сунется. Мы проверяли. Комар носа не подточит!

— Но вы и так их не замечали... Ладно, я не такой тепличный юноша, как Стасик.

— Я не хочу средь юношей тепличных... — начал было Голобородский и задумался.

— А давай мы ещё выпьем? — сказал он. — Когда ещё увидимся...

— Вы вечно пикировались со Стасом, — сказал Голобородский, возвращаясь в комнату с двумя банками пива, — интересно, вы так с детства?

— Нет, в детстве нет. Так, случайные драки. И юность была мирной.

А потом... Я не могу теперь даже точно вспомнить, когда между нами выросла стена. Но вот тебе некоторые этапы. Первый — это когда он начал писать. Второй — когда он посидел полгода в этой лаборатории у Ковальчука. Третий...

— Погоди, погоди, в какой такой лаборатории? Стасик и лаборатория? — Миша сделал большие глаза. А потом посмотрел в дырочку пивной банки. Как в замочную скважину.

— Ковальчук вообще-то звал туда меня, но когда я узнал задачи этой лаборатории, мне перехотелось. А Стасик пошёл, ему это было интересно. Там был тот ещё список тем. От гештальттерапии до «новой онтологии»... И потом — надо же ему было где-то работать. По крайней мере, тогда он ещё так думал. Вот, и после этого... Раньше Стас как-то ещё робел передо мной, когда речь заходила о серьёзных вещах, а после своей «научной» (я согнул пальцы) карьеры решил, что и сам во всём разбирается. Ну прямо схватил бога за бороду. Использовал в речи слова «волновые пакеты», «кошка Шрёдингера», как будто он мог что-то в этом понимать...

— А может, он автодидакт. Мало ли... Выучил функанализ, и пошёл, и пошёл...

— Миша, ты спятил. Стас не знает, что такое интеграл.

— А производная? — улыбнулся Миша.

— Какая там производная. Он не знал, что такое предел!

— Но звучит хорошо, по крайней мере, — не знает пределов!

— Особенно сейчас, когда он пропал.

— Я надеюсь, что ты его найдёшь. Если хорошо поищешь... А как же он тогда работал в этой лаборатории? И что всё-таки это была за лаборатория?

— О, господи, — вздохнул я, — да об этом вообще не стоит говорить. Бред, это был просто бред. Университетский профессор Трофим Дмитриевич Ковальчук, или Петрович, решил открыть лабораторию, которая занималась бы построением квантовой модели основ человеческого сознания.